16 Подробнее аргументацию см.: Sternhell Z. Ni droite, ni gauche. L'ideologie fasciste en France... Концепция израильского историка Зеева Штернелля переворачивает традиционные представления о развитии фашистской идеологии во Франции. Бурная полемика вокруг работ Штернелля заставила французских историков пересмотреть многие положения собственной науки в отношении 10- 40-х годов XX века. Ср.: Winock М. Nationalisme, antisemitisme et fascisme en France. Paris: Seuil, 1990.
шительным антидемократизмом и неистовым антисемитизмом, своим гимном насилию как главному орудию революционной борьбы внес существенный вклад в становление националистического социализма во Франции. Видя в насилии основную движущую силу истории, не приемля картины упадка западной цивилизации, он под конец жизни восхищается в равной степени Лениным и Муссолини, замечая в письме к Бенедетто Кроче: "Приключения фашизма являются, наверное, самым оригинальным социальным феноменом Италии: кажется, они намного превосходят все нынешние комбинации политиканов".17 Расходясь с русским большевизмом, ряд французских социалистов, занимая националистические позиции, отказываются видеть революционную силу только в пролетариате, делают ставку на буржуазию и возможности союза между классами. Уже упоминавшийся Жак Дорио, глава "Французской народной партии" фашистского толка, членом которой стал Дриё в 1936 г., пришел к национальной идее со стороны идеи коммунистической: это был рабочий, который ни за что не хотел "обуржуазиться", который больше года прожил в послереволюционной Москве, общаясь с Лениным и Троцким, и который, наперекор ортодоксальному коммунистическому интернационализму, ставил Францию превыше всего. Социалисты-националисты мечтают о преодолении классовых противоречий внутри нации, о мобилизации жизненной энергии наиболее динамичных социальных сил, которая позволит объединить решительность и неистовость рабочих с предприимчивостью и культурой буржуазии ради достижения истинного национального величия.
Первым собственно фашистским объединением во Франции оказывается "Союз бойцов и производителей" (1925). Во главе его стоит Жорж Валуа (собственно Жорж Грессан), ветеран первой мировой войны, публицист и оратор, снискавший себе известность статьями и выступлениями в защиту национальной идеи. "Союз" объединял несколько тысяч мелких предпринимателей, служащих, представителей технической интеллигенции и ветеранов войны; целью его было создание истинно национального государства, которое сняло бы партийные и классовые противоречия, раз
17 Цит. по: Winock М. Nationalisme, antisemitisme et fascisme en Prance... P. 334.
рывавшие послевоенную Францию. Несмотря на очевидную связь "Союза" с итальянской идеей "Фасции" (по-французски он тоже назывался "Faisceau" - "Пучок") Валуа отстаивал оригинальность своей организации, подчеркивая, что "Союз" заимствует у итальянских собратьев лишь отдельные элементы организации: "Наши заимствования у итальянского фашизма сводятся к рубашке, как отличительного момента униформы, и концепции революционного действия, в основе которой лежит марш на Рим,., и это все".18 В книге под названием "Фашизм" (1927) Валуа определяет своеобразие возглавленного им движения через слияние двух остававшихся до тех пор противоборствующими движений: национализма и социализма. Последним следует прекратить воевать, поскольку у них есть общие враги: индивидуализм, либерализм, парламентаризм. Иначе говоря, фашизм ни на стороне правых, ни на стороне левых, точнее, он воспринимает коренные моменты той и другой стороны: он стремится удовлетворить "нужды народа", защитить его от произвола "денежных воротил" и власть имущих; в то же время - установить режим сильной государственной власти.
Вокруг еврейского вопроса
Формирование национального социализма не могло пройти мимо "еврейского вопроса", который встал во Франции особенно остро в период "дела Дрейфуса", ставшего очагом для разгара антисемитизма. В это время появляется главная книга французского антисемитизма XIX-XX: памфлет "Еврейская Франция" (1886) Э. Дрюмона, имевший скандальный успех и способствовавший распространению антиеврейских настроений среди широких слоев французского среднего класса. Тогда же создается "Лига французских патриотов" (1898) - политическая организация националистического толка, во главе которой стоит ряд французских литераторов-антидрейфусаров (Морис Баррес, Фердинанд Брюнетьер, ЖюльЛеметр, Франсуа Коппе), к которым вскоре присоединились Жюль Берн, Пьер Луис, Фредерик Мистраль и др. Хотя "Лига" просуществовала всего четыре
18 Winock М. Op. cit. P. 249.
года, она собрала в своих рядах около 40 ООО французов, что, конечно, является важным показателем общественных настроений.
В начале века французские социалисты, вдохновленные универсалистским проектом Просвещения, полагают, что "еврейский вопрос" может быть снят ассимиляцией, к которой склоняется и неортодоксальная часть евреев Франции.19 Однако такое разрешение проблемы предполагало добровольный отказ евреев от национальной идентичности, неверность в отношении религиозных и социальных традиций, на которых и зиждется национальное чувство. Социализм, устремленный к обществу без классов и наций, не мог и не хотел принять в расчет национального своеобразия еврейского сообщества, обрекая его либо на растворение в новом типе общества, либо на исключение из него. Противоречие лишь усиливается, когда ядром социализма становится национальная идея: тогда еврей становится поистине мифологической фигурой разрушителя чаемой национальной гармонии.
Дриё, как и многие его современники - выходцы из среднего класса, был "заражен" антисемитизмом еще с юношеских лет, которые пришлись на время самых неистовых баталий вокруг "еврейского вопроса" во Франции. Однако первая мировая война несколько сбивает антиеврейский пыл французских националистов, идеология которых в качестве основного связующего звена использует уже не антисемитизм, а ценности воинской доблести, которые выковываются против другого национального противника. Парадокс заключается в том, что позднее, уже в годы другой войны, немецкий нацизм всячески содействует высвобождению застарелого, глухого раздражения французов в отношении евреев, которые выставляются виновниками неслыханного национального унижения. Один из мемуаристов, вспоминая о своих встречах с Дриё во время второй мировой войны, объясняет: "В оккупированной Франции антисемитизм был хроническим. Находя свое оправдание в христианстве, опираясь на попустительство католиков, он принимался как своего рода наследие... Дриё, который был таким же наивным человеком, как и я, ни о чем не подозревал". В ответ на вопрос корреспондента газеты "Монд", значит ли это, что Дриё был виновен ничуть не более и ничуть не менее большинства французов, Люсьен Комбель добавляет: "Не
19 Ibid. P. 186-223.
более и не менее... Как и все, он был не чужд государственного антисемитизма, но ничего не знал о страшной реальности "окончательного решения"".20 В то же время своеобразие позиции Дриё в этом движении определяется тем, что он, одержимый идеей сильной Европы, признает право евреев на развитие собственной национальной идеи, о чем недвусмысленно говорит его "Религиозное и политическое завещание": "Я умираю в католической вере, которая в гораздо большей мере наследует античной, греческой и арийской религиям, нежели иудаизму. Я умираю антисемитом (уважая евреев-сионистов)". Важно и то, что за исключением романа "Жиль", который в одном из новейших исследований по истории французской интеллигенции назван "одним из самых антисемитских романов" французской литературы,21 антисемитизм Дриё не находит сколько-нибудь связного и последовательного выражения в довоенные годы.
В случае Дриё "хронический антисемитизм" обретал особенную глубину в силу того, что писатель отвергал в Еврее не только угрожающий национальной гармонии элемент, но и в некотором роде самого себя. Дриё что есть мочи ищет силу, которой лишилось французское общество: в этом поиске он и обнаруживает, что евреи - прежде всего благодаря культу традиции, национального чувства, духу предприимчивости, наконец, деньгам - обладают реальной властью в этом обществе. Евреи в глазах Дриё - истинные аристократы современности, истинные господа декадентского мира, сплошь населенного рабами.
Такой взгляд на вещи объясняет то парадоксальное обстоятельство, что Дриё, чье неистовство в отношении евреев на страницах "Дневника" порой перехлестывают самые злобные антисемитские диатрибы Селина, имеет множество друзей среди них, вращается в кругах богатой еврейской буржуазии, не упуская случая связать свою жизнь то с одной, то с другой их представительницей: он ищет в общении с евреями и еврейками те опоры, которых так недостает его самосознанию. Евреи помогают Дриё чувствовать себя доподлинным, настоящим французом.22 Более того,
20 Les souvenirs de Lucien Combelle ti Le Monde. 1978, 17 novemb-re. P. 19-20.
21 Winock M. Le siecle des intellectuels. Paris: Seuil, 1997. P. 370.
22 Ср.: "Антисемит охотно признает, что еврей умен и работящ; он готов даже признать, что сам уступает ему в этом отношении... Чем больше у еврея добродетелей, тем он опаснее" [Sartre J.-P. Reflexions sur la question juive. Paris: Gallimard, 1988 (1954). P. 24-25).
опасность, от них исходящая, помогает Дриё ощущать себя древним норманном, викингом, призванным спасти мир воинских и национальных ценностей от засилья торгашеского духа. Сила еврея, реальная или мифологическая, делает его идеальным воплощением мира буржуазии, который мечтает ниспровергнуть Дриё. Как справедливо отмечает Жюльен Эрвье в своем предисловии к французскому изданию "Дневника" Дриё, "...Еврей является для него своего рода мифологическим монстром, который воплощает все, что он ненавидит...".23 Вместе с тем, это чувство враждебности усиливается глухим, но непрестанным и болезненным ощущением своей виновности в отношении евреев, точнее богатых евреек, состоянием и расположением которых Дриё пользуется: здесь антисемитизм выливается в неприкрытую агрессию, которая, правда, из словесного бичевания всех и вся переходит время от времени в самобичевание.