Первая бомбардировка Парижа. Наступил второй акт великой национальной драмы. В Париже, как в Мадриде, оказалась в осаде демократия. Что через две недели останется от "города-светоча"? Как проснется этот народ, который не столько ненужный, сколько сонный? И каков будет его лик - растерзанный, израненный? В любом случае весь этот ужасный мир его
1 Под заголовком "Свидетельства о войне" "НРФ" за 1 июня 940 г. опубликовал подборку из четырнадцати свидетельств, из ко-ToPbix некоторые подверглись серьезной цензурной правке, с кратким предисловием Армана Петижана и чем-то вроде редакторской колонки Жана Полана "Надежда и молчание".
правителей трясется от страха. Масоны и евреи в страхе столкнутся друг с другом. А я, как напророчивший руины, буду гулять среди руин или в руинах погибну. Возвращаются времена сотворения мира.
4 июня
После иллюзорной разрядки, наступившей после конца Дюнкерка, страх вновь нарастает по мере того, как близится час окончательного удара. Еще больший предатель, чем несчастный король Бельгии - этот Рузвельт, неспособный командовать своим народом и ухватить в последний момент ускользающую войну.
Я сказал, что он предатель по отношению к самому себе, потому что предают только себя. С этой точки зрения Муссолини и Сталин тоже поразительны.
- Обедал с одним старым дураком из правых, который говорит мне, что все это можно объяснить только играми секретных обществ. Будто бы Гитлер стал инструментом в руках арийских сект Индии или Тибета, которые якобы решили извести англичан и евреев, масонов и христиан. Истина может глаголить устами дурака, но очень невнятно. Можно сказать лишь то, что Гитлер черпает свою неслыханную силу из духа крестовых походов и выдвигает мысль о великой германской идее, стоящей превыше всего. Но что на самом деле скрывается за этим духом? Это инстинктивный протест самого многочисленного народа Европы в ответ на условия, сложившиеся в Европе под влиянием капитализма и национализма.
Все народы Европы страдают от препятствия в виде старых границ и анархии в деле распределения природных ресурсов; немецкий народ от этого страдал больше других и располагал бблыпими, чем у других, средствами для изменения старого порядка вещей.
Они испытывают отвращение и ненависть по отношению к старым затертым концепциям: рационализму, либерализму, христианству (уже так давно обесчещенному священниками). Марксисты и евреи, которые не смогли оторвать от себя весь этот старый хлам, расплачиваются за свою неспособность.
Коммунисты делают свое дело, т. е. помогают разрушению, откуда бы оно ни исходило. Они и в самом деле продолжают линию, которую я начертил в своем романе "Женщина в окне".1 Герой-коммунист призывал к разрушению в Европе и вовсе не беспокоился о предл°ге" который понадобится, для того чтобы прийти к этому разрушению.
- Вчерашняя бомбардировка показывает очень отчетливое намерение немцев; они бомбардируют Париж, даже если французское правительство не хочет защищать Париж и после нового поражения губит свои войска к югу от Парижа, не сковывая противника. Париж, а также Марсель и Лион, станут объектом последнего шантажа.
Немцы по радио объявили, что уже взяли в плен 350 ООО человек; итальянцы заявляют, что потери союзников на севере составили 600 ООО человек, включая убитых и раненых. Напротив, англичане говорят, что спасли свыше 300 000 человек.2 Все эти цифры завышены. Однако добрый десяток французских дивизий, видимо, попали в плен или были уничтожены: это 200 000 человек. Кроме них какое-то количество англичан. В результате ближе к истине цифры, приводимые немцами.
Если присоединить сюда голландцев, бельгийцев и норвежцев, то Гитлер разогнал или уничтожил более
1 Бутрос, герой романа "Женщина в окне" - коммунист-терро-Рист, который видит в своей деятельности не столько надежду на с°здание справедливого и счастливого общества, сколько возможней" участия в современном движении мира.
338 226 человек смогли спастись из ловушки в Дюнкерке, из аи* 123 095 французов.
миллиона человек. А вся материальная часть? А уголь на Севере? А промышленность?
Начали прибывать первые американские пилоты сопровождающие самолеты. Уже поздно.
4 июня 1940 г.
Я в ужасе от своих врагов в том смысле, что вовсе ими не интересуюсь; т. е. я в ужасе от их присутствия. Я их не люблю, я не останавливаюсь мыслями на них, я не сосредоточиваюсь на них; короче, я для них не враг.
Моя непрязнь продолжалась меньше, чем период дружбы, и еще меньше времени, чем пора любви.
Похоже, что я ненавижу людей на протяжении того времени, которое мне требуется, чтобы привыкнуть их не любить или не ценить.
Это также связано и с моим образом жизни, с моим одиночеством, с моей свободой. Ничто не обязывает меня к этим узам, к этой близости, вызывающей отчаяние и усиливающей обозленность. Я ухожу вместе с ветром. Похоже, наступило время насовсем улететь с ветром.
Это особенно справедливо по отношению к личным врагам, т. е. к прежним близким друзьям. В том, что касается политических противников, моя озлобленность длится большее время, так как она направлена против целого вида, а не против кого-то одного; или лучше сказать, что речь идет о целой коллекции существ, в общем-то довольно разнообразной, чтобы изобразить в главных чертах человеческий род во всех его проявлениях. Ненавидеть для политика или философа означает найти выход для той мизантропии, которая в моем сердце существует наряду с любовью к жизни. Я вовсе не испытываю ненависти к человеческим существам, но настает момент, когда их познаешь и познаешь самого себя. Тогда уже не ждешь новых открытий и новых уточнений относительно индивидуальных особенностей дрУ" } гих; да и специфику себя самого уже определил.
Единственное будущее, которое я вижу для себя, - в том, что я лучше выскажу то, что уже сказал. Я это высказал еще довольно плохо, продолжаю это высказывать все лучше и надеюсь наконец-то высказать это более или менее хорошо. Но мне бы хотелось высказать это, говоря о богах, а не о людях. Мне кажется, что я уже больше не смогу написать о чьей-то личной судьбе, историю любви и т. д. ...
Это меня и раньше-то особенно не интересовало; поэтому я не был хорошим романистом.
Эта деталь моих отношений с каким-то человеком - мужчиной или женщиной - никогда не занимала все мое внимание, за исключением кратких моментов, кратковременных увлечений. Поэтому мне нужно было бы привести мой образ жизни в соответствие с моим общим настроем: это образ жизни священника или историка. Ведь практически именно таким я и являюсь.
По мере того, как идет эта война, она все меньше и меньше меня интересует. И Гитлер меня больше не восхищает, так как я вижу, что он закончил и встал на один уровень с таким же человеком, как и я сам - человеком, который ничего не начал и никогда ничего не начнет.
Это я говорю не для того, чтобы дискредитировать его авантюру, которая отличается весьма редко встречающейся интенсивностью. Хотел бы я знать, о чем думает Мальро с его дурацкими героями, с его коммунистами, которые существуют только в воображении их врагов. Он пошел не по тем рельсам, но, по существу, предчувствие его не обмануло. Идеология-импровизация не продержится, она разлетится на куски, однако остается некоторое ее человеческое качество, которое в этот момент сможет обмануть.
И это не то, что Арагон, этот эротически-сентиментальный француз, этот дохляк, находящийся при смер-^ и скрывающий свою обреченность под мундиром коммуниста.
Да, я любил Францию, но я чувствовал себя там изгнанником. Я видел в человеческой натуре необходимость изменений, которые буквально ни один француз из окружавших меня уже не видел.
Даже Моррас. Он видел истину, но не боролся за нее. Он не создавал инструмента твердости, разрыва отношений. Он не сдирал с писателя кожу, он завлекал своих сторонников прелестями своих умозрительных построений на бумаге.
Я находился в безумном одиночестве. Всякий раз, когда я произносил слово или делал какой-то жест, приходилось констатировать, что эхо неизменно вызывает во мне надлом.
А внутри себя я чувствовал невозможность перейти к действию. Я не мог перестать быть художником и стать не политиком, но мыслителем, который доведет свою мысль до конца и который ее выделит с исключительной силой.
5 июня
Сегодня или завтра, или через неделю 1000 или 2000 самолетов полетят на Париж. Это наверняка. Именно через разрушение Парижа Гитлер с наименьшими затратами осуществит прорыв на Сомме и на Эне. Это наверняка. Позавчерашняя бомбежка была знаменательной: убита тысяча человек, разрушен один завод, повреждено одно министерство, дюжины самолетов, только что сошедших с конвейера; и все это совершили 200 самолетов среди бела дня. Достаточно умножить это число на десять и представить себе будущее в течение ближайших дней.
Останусь ли я? Или не останусь? Все это теперь настолько глупо. Немцы объявляют, что у них потеряно 10 000 человек и пропали без вести 9 000 в период с десятого по первое число: это операция в Польше. Они сбили 1800 самолетов (а мы 2500?). Мой дом в прекрасцом месте: между военным училищем и министерством обороны. Но первыми, бесспорно, будут уничтожены заводы Рено.
Немцы начали наступление из Лана в сторону Аббеви-дя, Мы находимся в обороне с 1813 года. С тех пор наши наступления были редкими, а на этот раз и вовсе не было наступлений, ни одного. Эту несчастную линию Мажино достроили лишь до половины, она станет символом нашей неспособности организовать саму оборону.
Это оцепенение, которое царит в Париже и которое проявилось по случаю первой бомбардировки. Я оказался прав, когда несколько лет назад сказал: французы стали скучным народом, который уже не любит жизнь. Они любят удить рыбу, кататься на авто всей семьей, любят поесть, но это не жизнь. Они не трусливы, но это еще хуже; они бесцветны, мрачны, безразличны. Они неосознанно хотели с этим покончить, но они ничего не сделают, чтобы это ускорить. Эта девятая армия, которая уходит, засунув руки в карманы, без винтовок, без офицеров.