35 Drieu La Rochelle P. Mesure de Г Allemagne II NRF. 1934. Mars. N 186. P. 450-451.
36 Цит. no: Blanchot M. Les intellectuels en question. Paris: fourbis, 1996. P. 47-48.
Пьер Дриё ла Рошель
33
судьба Запада.37 Кроме патриотического и социального немецкому фашизму удалось задействовать в собственном политическом мифотворчестве и воинский элемент: из первой мировой войны Германия вышла с поражением, а затем с унижением Версальского мирного договора, что не могло не обострять национального самосознания, внося в него мотивы болезненной неудовлетворенности и озлобленности, которые и были востребованы в "нацистском мифе".38 Однако еще до того военный опыт Германии в первой мировой войне был задействован в разработке мифа Третьего рейха, он становился мотивом и более глубокой рефлексии, которая в некоторых отношениях шла вразрез с поистине "футуристическим" проектом гитлеризма. Эрнст Юнгер в знаменитой книге "Война как внутренний опыт" (1922) показывает, что в современном мире недостает "культуры войны", а именно морального сознания, что война может быть "делом чести". Невзирая на пацифистские настроения послевоенной Европы, Юнгер рисует образ нового героя, "ландскнехта", "совершенство во плоти": "Вот он новый человек, гениальный солдат, элита центральной Европы. Настоящая новая раса - умная, сильная и волевая".39 Этот гимн герою, который сражается не за что-то, а просто потому, что не может не сражаться, ибо должен это делать, оказывается, так сказать, мажорным сопровождением трагического осознания того, что в войне 1914-1918 г. боролись не столько различные государства, сколько два мира - мир аристократической, монархической Европы с ее идеологией индивидуальной чести и мир демократии с ее идеологией общественного договора. Подобно Дриё, Юнгер или Хайдеггер мечтают о новом обществе, об обновлении индивида или даже народа; историческая ситуация в Европе, как она сложилось к началу 30-х годов, не оставляет для тех западных интеллектуалов, кто действительно озабочен "социальным" и "националь
37 Подробнее анализ политической позиции М. Хайдегтера в 1933 см.: Лаку-Лабарт Ф. Поэтика и политика II ЛОГОС. 1999. № 2. С. 112-137. Там же см. ссылки на другие работы автора по теме "Хайдеггер и национал-эстетизм".
38 Ср.: Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-I. Le mythe nazi. Marseille: editions de l'aube, 1991.
29 Junger E. Der Kampf als inneres Erlebnis (7/73). Цит. no: Bertran-Vidal D. Heros et Heraut dans "Der Kampf als inneres Erlebnis" // Revue du centre de recherche et de documentation Ernst Junger: Visions et Visages d'Ernst Junger. Les Carnets. Monpellier, 1996. N 1. P. 98.
ным", кто активно не приемлет сложившегося положения вещей, иного выбора, кроме вдохновленного Марксом коммунизма, в котором очевидно проступала угроза "господства рабов", и оправдывавшего свою волю к власти философией Ницше фашизма, в котором мерещилась возможность обновления Европы под знаком осознания судьбы Запада. Подобно Дриё, Юнгер и Хайдеггер, выбирают второе, однако в отличие от французского единомышленника, имея возможность изнутри убедиться, что захватившему власть движению далеко как до подлинного воинского аристократизма, так и до настоящей воли к обновлению народа, и тем более сознания призвания Запада, они отходят от фашизма, впрочем, не порывая с ним всех связей. Дриё остается верен своему выбору, правда, осознавая с течением времени, что дилемма, которая его к нему подтолкнула, была ложной: и коммунизм, и фашизм не соответствовали высоте возложенных на них эпохой насущных задач по обновлению Европы, скатившись к борьбе за национальное или идеологическое "господство", сопровождавшейся отнюдь не единением всех и вся, а уничтожением того, что этому господству угрожает.
При оценке политического выбора Дриё, в особенности в сопоставлении с фашистскими веяниями в Германии, важно учитывать то обстоятельство, что в отличие от немецкого "нацистского мифа", которому удалось воплотить, реализовать национальные, социальные и воинские чаяния народа в едином сильном государстве, в котором нация, по словам Гитлера, оказалась лицом "коллективного и священного эгоизма", французский фашизм был в основном фашизмом завистливым, ревнивым, подражательным и оттого симуляционным. Завидуя той силе, что обнаруживала себя за Рейном, французские фашисты волей-неволей хотели перещеголять своих немецких единомышленников, хотя бы на словах. Именно этим объясняется несдержанность а то и эпатажность публицистических работ Дриё 30-х годов. В 1934 г. выходит самая скандальная его книга - "Фашистский социализм". В одном из интервью того времени, объясняя свой замысел, он признается: "Что До меня, я просто испытывал потребность сказать, что я был фашистом. Мне казалось, что у меня было для этого превосходное основание - заняться самым неотложным, порвать как можно быстрее. Сегодня для большинства французов самая насущная задача состоит в том, чтобы порвать, порвать с некими предрассудками левых и некими предрассудками правых. Итак, я сказал "фашист", для того чтобы обозначить свое стремление порвать с грехами левых, которые только и способны, что на жалкую парламентскую борьбу".40 Говоря о расхождениях немецкого и французского фашизма, нельзя упускать из виду и того, что их программы при всех возможных сходствах отличались принципиальной направленностью временных векторог: если фашизм во Франции, несмотря на все его попытки отмежеваться от консервативной идеологии "Аксьон франсез", больше тяготел к прошлому, к идее великой дореволюционной Франции или, как в случае с Дриё, устремлялся к расплывчатому идеалу единой Европы, который не имел тогда никаких шансов стать связующим звеном Запада, то фашизм в Германии вдохновлялся куда более насущной и актуальной задачей воссоздания единого национального государства, которая ставилась болезненным сознанием нехватки, если не отсутствия, настоящей немецкой государственности.41 И если все равно сама идея Третьего рейха являлась в определенной мере "политической фикцией", или "эстетизацией" национального и социального, построенной на "вере в необходимость для организации национального сообщества некоей фигуры",42 иначе говоря, являлась миметической, то идея французских фашистов оказывалась дважды миметической - подражанием подражания, призраком призрака.
С другой стороны, важен еще один момент: фашизм во Франции не осуществился или же существовал в основном в словесных, литературных формах, не достигая реальной политической власти в силу того, что к этому времени в Республике сложилось обладавшее реальным политическим могуществом правое крыло. Правые не приняли Жоржа Валуа, видя в нем провокатора, активно боролись с ним, создавая всевозможные политические организации типа "Лиги патриотов", "Патриотической молодежи" и т. п. Такая же участь постигла партию
40 Цит. по: Winock М. Le siecle des intellectuels... P. 238.
41 Ср.: "...Речь на тему бедствия (исторического кризиса в Германии в послеверсальскую эпоху - С. Ф.) вписывается в традицию бесконечной жалобы, которая со времен Шиллера и Гельдерлина, если не Винкельмана и Лессинга, оплакивает несуществование Германии.." [Лаку-Лабарт Ф. Цит. соч. С. 120).
42 Лаку-Лабарт Ф. Musica ficta (Фигуры Вагнера) / Пер. с франц., послесловие и примечания В. Е. Лапицкого. СПб.: Axioma, 1999. С. 18.
Жака Дорио, который кончил жизнь лейтенантом СС. Наконец, нельзя не принимать во внимание того, что движение "Аксьон Франсез" по-прежнему пользовалось огромным влиянием в консервативно настроенных кругах общества, не принимавших крайностей фашистского движения. Вот почему на страницах "Дневника" Дриё корит себя за то, что не стал продолжателем дела Шарля Морраса: политический авторитет такого начинания был бы куда более весомым и мог принести писателю по-настоящему широкое народное признание. В принятии фашизма Дриё руководствовался среди прочего и чисто литературным сознанием "красивого жеста", отчаянного вызова большинству, о чем наглядно свидетельствует дневниковый рассказ о повторном вступлении во Французскую народную партию: абсолютно "бескорыстное действие", в котором не было ни малейшей надежды на успех. "Французский фашизм" является темой скорее истории литературы, нежели политической жизни. По существу говоря, самыми известными французскими фашистами остались писатели: Дриё, Т. Молнье, Р. Бразийак.
Тем не менее, сам феномен фашизма во Франции, стране, которая стоит у истоков либерально-демократического проекта, показывает, насколько трудно современному сознанию давалось самоотождествление с демократией, показывает, что этому сознанию определенно чего-то не хватало как в плане политических перспектив, так и в области человеческих ценностей. Важнейшим элементом идеологии представала задача снятия классовых противоречий, которая выражала потребность в ином, нежели теория общественного договора, принципе социальности. В своей книге "Фашистский социализм" Дриё обращает внимание на то, что в современном обществе вовсе не один лишь пролетариат достоин звания трудящегося: "Мы все трудящиеся. Крестьяне и буржуа тоже трудящиеся - как и рабочие".43 Подобно большинству идеологов фашизма, Дриё отказывается считать, что в обществе всего лишь два класса: никогда не было так, чтобы сцена социальной жизни была полностью занята противоборством двух классов - буржуа и феодалов, буржуа и пролетариев и т. д., всегда в ней участвовали какие-то иные социальные элементы, причем зачастую
43 Drieu La Rochelle P. Socialisme fasciste. Paris: Gallimard, 1934. P. 94.
именно маргинальные общественные группы могли играть весьма важную роль. Более того, внутреннее наполнение той иной классовой категорией не могло оставаться неизменным. По мысли Дриё, в историческом процессе важна не столько смена одного господствующего класса другим, сколько как раз захват этого господства. Предназначенная для этой цели революционная элита не может позволить себе игнорировать интересы ни одного из классов, составляющих социум: она должна пытаться их примирить. Примирение это возможно на почве национализма - национализм призван преодолеть капитализм, поскольку, по существу, является независимым от него историко-политическим фактором. Вот почему национализм должен быть последовательным и непримиримым: ведь "всякий смутный национализм - это защита капитализма".44 Однако Дриё, автор книг "Юный европеец" и "Европа против отечеств", ставит не столько на Францию, не на французскую расу, не на "кровь и почву" отечеств, а на Европу или по крайней мере на франко-немецкую дружбу, как почву единой Европы. "Европеец" Дриё - это во многом сам писатель, созерцатель, которому очень хочется быть бойцом, "философ в домашних тапочках", грезящий о насильственном перевороте общественного строя. Даже в такой программной книге, как "Фашистский социализм", он по своему обыкновению исповедуется перед себе подобными или, самое большее, пытается своими исповедями найти себе подобных. Он анализирует самого себя, рассматривает свои внутренние проблемы, анализируя и рассматривая проблемы мира, в котором ему довелось жить.