Азиатские религии уводят от христианства и определенным образом возвращают к нему, так как позволяют привнести в него максимум света и выявить все то, что ушло из него.
28 января
Все, что произойдет, я нахожу превосходным и поучительным для себя. Уже в течение нескольких лет я становился все более и более равнодушен к политике, и не только к самой деятельности, но и к политическим) умозрениям. И, однако, в то время как средоточием своего существа я все больше погружался в постижение метафизики и метафизическую (в том смысле, какое придает этому слову Генон) медитацию, политические тревоги продолжали проявлять себя в моей жизни как нечто внешнее, постороннее. Однако проявление это имело четко выраженный характер, тем паче что для меня оно выражалось всего лишь в безразличии к условиям моего существования. И все-таки это было еще не вполне безразличие, тут присутствовал и привкус риска. Я искал в физической опасности, что сулила мне практическая позиция, некую кару или искупление за ту духовную опасность, в ко-т°рую она меня ввергала.
и тут получается такой вот крут. Физическая опасность в конечном счете вырастает в опасность духовную, потому что смерть, на которую обрекут меня мои политические враги, прервет мою духовную революцию, прежде чем она достигнет решающей точки.
И в то же время истина в том, что физическая опасность открыла мне глаза на присутствие смерти куда отчетливей, чем все мои болезни, моя душа и усталость от жизни в этом веке. И это ускорило мою духовную революцию. В конце концов добро и зло почти что уравновешиваются в той двусмысленности, какая является фактом условий любого человеческого существования, тем более что условия эти инте-риоризирутотся.
- У меня желание покончить с собой. И я спрашиваю себя, а вдруг в последний момент поступок этот представится мне противоречащим моей внутренней революции, и я предпочту казнь, хотя мне она кажется нелепой и бессмысленной, так как вынудит прожить последние мгновения как бы представляющим политическую позицию, которая уже не соответствует ничему реальному, что есть во мне.
Период этот я завершил тем, что выстроил лестницу политических направлений: в самом низу демократия, выше - гитлеризм, недееспособность которого я пережил, еще выше - коммунизм, чей безусловный и неизбежный триумф я ясно предвижу, но который уже не более чем оболочка, что лохмотьями спадает от земного вращения.
С определенной точки зрения, уже год, как я мог бы и должен был бы стать коммунистом. Но мало того, что коммунизм просто на глазах становится все безобразней и все больше увязает по мере приближения к своей цели, крайне преходящей и недостаточной, то есть к приутотовлению людей к возврату теократии во всей полноте, я устал от своих собственных политических перевоплощений; к тому же все это приходит слишком поздйо: я уже не здесь.
Я умру, практически так и не сумев выразить свой духовный опыт, если не считать несколько фраз во "Всаднике" и "Соломенных псах". Я не смогу завершить "Иуду", да даже и не стремлюсь к этому. Стихи же мои хромают.
Но я предпочел бы проявить себя по-другому: предпочел бы прожить несколько лет, ничего не писать и быть поистине тем, кем являюсь сейчас.
Подумать только, что в 1922 г. у Галеви1 я встретил Генона и ни о чем не догадался; однако я никогда не забывал это изможденное лицо. Быть может, его мимолетный взгляд навсегда задел меня.
8 февраля
Я полностью в зимнем оцепенении, которое так люблю. Пишу крайне мало, много читаю, мечтаю либо размышляю, вижу очень мало людей. Гуляю не очень много. Впрочем, чувствую я себя довольно скверно. Надо бы сделать анализ крови и мочи, чтобы узнать, а не умираю ли я потихоньку! Но я не делаю: очень уж тоскливо идти в лабораторию, взять бутылочку, потом отнести ее обратно. Та же самая лень мешает мне воспользоваться моим испанским паспортом. Ну а кроме того, путешествие предполагает всякие мелкие хлопоты, бессмысленные встречи, выставление себя напоказ, вранье, то есть все, от чего я бегу, сломя голову. Когда я был в Швейцарии,2 то жил в еще боль-
1 Галеви Даниель (1872-1962) - историк, специалист по начальному периоду III Республики, друг Пеги и сотрудник "Кайе де ла Кензен"; написал предисловие к эссе Дриё "Масштаб Франции" (Grasset, 1922).
2 В ноябре 1943 г. Дриё съездил в Швейцарию и встретил во Фри-бУрге Бертрана де Жувенеля, который настойчиво уговаривал его не возвращаться во Францию, однако он решил вернуться даже при том, 4X0 там ему, возможно, пришлось бы совершить самоубийство. Более Полно он объясняет причину в "Сокровенной исповеди".
шем одиночестве, чем в Париже. Я наслаждался своей леностью гораздо откровенней, чем когда-либо, так как прекрасно знал, что рано или поздно снова при, мусь за работу, а также в большей степени и потому что презираю манию добиваться известности и заставлять себя читать, предоставляя приличествующие до-казательства. С двадцати трех лет я нашел для себя отличное оправдание, чтобы заниматься этим как можно меньше: чего ради писать, если не обладаешь гениальностью. Тщеславие таланта поражает меня и в других, и в самом себе. Вот и мой "Иуда" не движется. Боюсь, как бы он не оказался педантским выбросом всего того, что я прочел за эти последние годы. Однако я отмечаю некий драматический или лирический интерес.
- Еврейские друзья, что остались еще у меня, либо в тюрьме, либо бежали. Я занимаюсь ими и оказываю кое-какую помощь. И не вижу в этом никакого противоречия. Или, верней, противоречие между личными чувствами и общими идеями - это и есть основной принцип всего человечества. Гуманным становишься по мере того, как нарушаешь собственные догмы. Гуманист становится человеком, добавляя к своим слащавым принципам капельку страсти.
Более всего к смерти склоняет меня скверное здоровье. И потом, у меня нет никакого желания увидеть, на какой новой ступени упадка все во Франции окажется после войны. У нас миллиард долгов, оборудование наших заводов устарело, и мы попадем в полную зависимость от Империи, которая будет снабжать нас сырьем. Что же до основ духа или до нравов, то об этом и говорить не стоит. Коллаборационисты-германофилы, англофилы или русофилы корчатся У ног своих хозяев в конвульсиях раболепной любви. Француз, сохранивший остатки духовного порыва, может мечтать лишь о праве носить английский, немецкий или же русский мундир. Восхищение Америк0й выявляет для меня все, что есть самого низменного и вырожденческого во французе, но именно это и доминирует. Восторг от американских фильмов и романов, у которых такое короткое дыхание. А джаз, свинг: краткосрочная судорога. Уродство американской цивилизации расползается по всей земле. О ней мечтают и русские, и немцы тоже. В Женеве я сходил посмотреть американские фильмы. И очень быстро снова ощутил этот зольный привкус.
Те крохи индивидуальности, которые может еще иметь Франция, она обрела именно сейчас, под сенью немецкой оккупации, напрягаясь и объединяясь против нее. Немцы не смешиваются с французами, и это последний раз, когда французы оказываются наедине с самими собой. Правда, вполне возможно, что иностранцы и не слишком-то будут рваться на эту землю, опустошенную Историей... и экономическими процессами.
Смерть Жироду.1 Я не часто восхищался талантом, скрывавшим, на мой взгляд, антипатичную натуру и возмутительную концепцию порядка вещей. То был представитель наших французов, особенно французов 1920-1940-х годов. Статичный мир, в котором, по сути, ничего не происходит. Трагедия всегда разрешается комедией. Человек никогда по-настоящему не является ни врагом, ни другом человека. Что до богов, то в их существовании сомневаются, так как полагают, что укрыты от их жестокого произвола. Это мир, где играют с идеей катастрофы. Философия Ана-толя Франса, чуть подретушированная знакомством с 1914 г. А Франс уже имел опыт 1870 г. Все это завершается гротескным отречением от прошлых взглядов: пишется "Полнота власти", и Жироду становится министром пропаганды, написав ранее "Троянской войны не будет", где воинственные витии смешива
1 Жироду скончался 31 января 1944 г.
ются с грязью. Ср. Франса во время войны четырнадцатого года.1
У меня отвращение к этому высокопарному и жеманному стилю, отвратительному симптому декаданса. Нет, лучше уж Франс. Эта поэзия, которая в средствах своих колеблется между Эдмоном Ростаном и Жюлем Ренаром, эта вечная инверсия метафоры, эта однообразная система антитез. Обломки романтизма и символизма, приспособленные одним из тех французов, которые по сути своей не могут вырваться из Лафонтена.
Жироду бросился в дверь, открытую Клоделем, и, кстати, сделал возможным скандально запоздалый успех Клоделя.
Но тем не менее линия его пьес восхитительна, это прелестная арабеска морализма. Этакий Клодель, который, следуя линии "Романа о Розе" Ракана, преци-озниц, Лафонтена, Фенелона, Флориана, Шатобриана ("Мученики"), Гюго (как маньяка некой литературной софистики, некой риторики 1820-х и Реставрации) и двух противоположных отпрысков Гюго - Ро-стана и Ж. Ренара, - витийствует, как Гюго, о самом себе.
Его книги всегда валились у меня из рук. Для полуобразованной публики он заменил одновременно и Франса и Ростана.
1 После бомбардировки немцами Реймского собора Анатоль Франс написал статью, в которой заклеймил немецкое варварство и заявил, что французы не запятнают свою будущую победу ни одним преступлением; кончалась статья следующей фразой: "Мы провозгласим, что французский народ примет в друзья побежденного врага". Эта фраза вызвала лавину оскорбительных писем. Впоследствии Франс пытался занять более определенную позицию. Он писал патриотические статьи ("На дороге славы"), превознося мужество французских солдат в битве с врагами-варварами; хотя статьи эти были относительно умеренными в сравнении с крайностями Барреса, Франс после войны испытывал угрызения совести й сожалел, что опубликовал их.
- Перечитываю "Дневник" Констана и его "Красную тетрадь". Развлекаюсь, сравнивая себя с ним. Какое беспредельное удовлетворение тщеславия, какое утешение для литераторов - сравнивать себя с предшественниками, с теми, которые были уверены в своем месте! Как и он, я провел свою жизнь у юбок светских дам, предпочитая им шлюх. Я не мог обойтись без женщин и ненавидел их, презирал, но иногда понимал и испытывал к ним жалость. В глубине души они зна\и, что я ощущаю их одиночество, как свое. Та же склонность к одиночеству, но куда более определенная и способная гораздо лучше защищаться. Характер не столь нерешительный, либо очень рано переставший быть таковым. Та же политическая жесткость под видимостью скептицизма или темперамента, которому присуща личная снисходительность. То же несчастное и незавершенное пристрастие к философским спекуляциям, к истории религий. Одним словом, два француза с севера. Тот же космополитизм и тот же суровый взгляд на французскую ограниченность. Но его мятеж против Наполеона у меня обратился в мятеж против радикально-масонского конформизма (а равно и католического) конформизма).