Исторические взгляды (и политические тоже) у меня гораздо шире: мир стал более открытым.
Моей г-жой де Сталь была бы Виктория. Но диапазон у нее был гораздо уже, и через несколько месяцев я освободился из самого тягостного плена.
Те же литературные заблуждения: его театр стоит моих потуг в поэзии и драматургии.
Лучшее, что я мог бы сделать, было бы что-то наподобие "Адольфа". В глубине та жа нежная сухость. Но он, более слабый, способен был лучше ощущать драму страсти, внушенной женщинами.
Я лишен его порока - страсти к игре, вместо него у меня другие - табак, шлюхи (но последний был свойствен и ему). В конце концов наперекор всем уверткам он все-таки выбирает политическую позицию и отдается ей, вкладывает весь свой талант. То же самое чувство преждевременного постарения: не достигнув еще сорока лет, он говорит г-же де Сталь: мы старые...
Когда в 1814-1815 гг. он был влюблен в г-жу Ре-камье, ему было лет сорок семь-сорок восемь. Примерно как мой кризис с Белу: мне было всего сорок два (1935), но я уже износился до основания. И тем не менее...
У него был сифилис, как у Шамфора, Бейля, Мюссе, Бодлера, Верлена, Рембо и многих других. Вне всяких сомнений, он обладал не особенно сильным темпераментом и с ранних лет был полуимпотентом. Не слишком молодые женщины для бесед, а для прочего - шлюхи. Физическая храбрость, при случае.
/ марта
После многих лет я тут вдруг перечитал Барреса. Ни одну книгу я не читал так, как читал "Свободного человека", если не считать некоторые вещи Ницше. Первым делом я взялся за "Холм", который, как мне казалось, я никогда не читал; какие жертвы он принес - после такого множества французов - идее классической чистоты. Великолепная чистота, но линия кажется выверенной. Какими скудными средствами он ограничивает себя, приняв решение создать совершенно однолинейное повествование, как бы имитацию "примитива", чего-то средневекового. При такой предрасположенности к неловкости любая модуляция кажется нежданным, наивным мастерством. А какой отталкивающий сюжет: герой, я какой отталкивающий для Барреса материал - мистика. Во всем имитируя Шатобриана, Баррес захотел создать свою "Жизнь Ранее" и, как Шатобриан, в конце жизни кружил вокруг запретной сферы. И еще он хотел быть верным бедности Лотарингии (й Оверни).
Потом я перечитал "Врага законов" и "Неделю у г-на Ренана", а затем "Три остановки" и "Вседозволенность". До чего это тонко, утонченно, отмечено уверенным, но маньеристским изяществом. Будучи первым, Баррес вне всяких сомнений является отцом раннего Жида и раннего Валери! Одновременно, чтобы увериться в этом, я перечитал "Введение"1 и "Г-на Тэста". Конечно, Валери не слишком глубок, но все-таки более последователен. Однако, если перечесть целиком "Культ Я", не там ли окажется законченная, завершенная целостность, которая стоит первых произведений Валери и Жида? Но к чему устраивать состязание? Ведь Баррес пострадал от забвения. Они похожи, как три брата. Наверное, они читали друг друга, следили друг за другом? Беда Барреса, что он указал им путь. П. Луис, четвертый брат, шел сзади. А самый старший из них, Р. де Гурмон, был слишком взбудоражен символизмом и был не способен, как они, возобладать над ним. За это я и люблю его - за уязвимость, за неловкость. Большой глубины они не достигли, даже, в конечном счете, и Валери. Они попросту вышли на прогулку, но вместе с ними французский дух во всю прыть устремился назад, к классицизму. Клодель нырнул гораздо смелей, гораздо глубже. (Какое впечатление произвел бы на меня сегодня его "Златоглав": я не нашел книги у себя в библиотеке, откуда ее попросту стащили.)
Перечитал два тома "Революции" Мишле: я в восторге, это один из величайших французских писателей, один из величайших французских романистов. Франц(узские) историки великолепны! Какая плеяда! Тьерри, Мишле, Бальзак и Стендаль, Тэн, Сорель2 и т. д. Никогда не читал Минье, Тьера. Очень мало Кине.
1 Очевидно, "Введение в систему Леонардо да Винчи" (изд-во "Галлимар", 1919).
2 Историк Альбер Сорель ( 1842- 1906), бывший в течение тридцати лет генеральным секретарем Сената, в частности, является авто-Ром труда "Европа и Французская революция" (1885-1906).
- Завтрак с молодым товарищем, в какой-то степени моим последователем, который прибыл с русского фронта. До чего он великолепен, спокоен, доволен. Он обо всем судит с восхитительной рассудительностью, дающейся опытом и испытаниями. Россия представляется ему ничтожной и слабой. Но белая Россия - тоже Россия. Политически немцы потерпели там крах, как и всюду. Наделение землей принесло отличные результаты, но слишком поздно, и они не смогли справиться с проблемой партизан. Французы после Марокко называют их "шлё". Эти две или три тысячи французов испытывают удовлетворение и пребывают в согласии с собой. Увы, военная отвага не так трудна, как политическая. Несколько тысяч французов могли бы способствовать политическому решению в России, Савойе, Италии. Он не видел там рабочих, коммунистов. Условия жизни в России, улучшившиеся в 1938 г., снова стали ужасными: нищета, голод. Армия живет на американских консервах. Пехота у русских слабая, плохо обученная. Нехватка личного состава. Значит, они не смогут оккупировать Европу? Немцы ведут колониальную войну: один против пяти или десяти. Они обходятся минимумом сил и по-прежнему вполне уверены в себе. В России они принесли в жертву все, поскольку ожидают высадки. Второй фронт потенциально существует и довлеет над ними, потому они отказались от завоевания России. Но и от эвакуации оттуда тоже. Но сколько ресурсов потеряно.
Я верю в высадку, всегда верил. Удастся ли она? Потом будет время оправдать происшедшее. Уверен, она окажется успешной, но медленной, настолько медленной, что политический ее эффект будет утрачен - как в Италии. Германия может разыграть отличную карту: как можно меньше уступать на Западе и как можно больше - на Востоке; таким образом она в последнюю минуту принудит англо-американцев к компромиссу. Если русские окажутся у ворот Берлина раньше, чем американцы у ворот Парижа, Брюсселя, Милана, Гамбурга, Германия спасена. И Европа тоже.
Немцы - никакие политики. Их прямолинейная, жестокая древнеримская политика грубого господства вредна. Они и англичане с удовольствием наблюдают, как в Савойе французы уничтожают друг друга.1
Какой упадок Европы! Германия столь же бездарна, как Англия и Франция! После века "мелкобуржуазной цивилизации" исчез политический гений. Гитлер - революционер германский, но не европейский. Он завершил дело Бисмарка, вот и все. Он недостаточно социалист - больше национал-, чем социалист, - больше военный, чем политик. Я не могу поверить, что Россия исчерпала себя; вывод: Росия одолеет его рано или поздно. Скорее рано, чем поздно. Германии не хватит храбрости самой броситься в русские объятия, но они все равно сомкнутся на ней - вопреки запоздалому сближению с англосаксами.
- Период религиозной холодности. Я начинаю пробовать оккультизм, Азию. Но это находит волнами.
2 марта
Сколько людей знал я, который никогда не искал знакомств. Сколько женщин любил я, который стольких бросал! Сколько? Медицинскую сестру, алжирку, американку, Белукию. Но разве еврейка, итальянка, графиня, аргентинка, Николь не оставили свой след? И даже полька, может ли она стереться?
1 Макизары, сосредоточенные на плато Глиер, во второй половине февраля 1944 г. были окружены силами охраны порядка, а также мобильными группами резерва (МГР) и ударными отрядами французской милиции. Произошли инциденты, и безоружные макизары были арестованы, несмотря на обещания, данные командиром МГР полковником Лелоном. Но только лишь 10 марта МГР предпримут неудачное наступление на макизаров. Милиция атакует их 20 марта, а 23-го пойдут в наступление немцы и окончательно подавят их сопротивление.
- Я много перечитываю или заново читаю Валери. Вот он - гений уходящей Франции, воплотившийся в этом изысканном и сдержанном человеке. Нет, он вовсе не эготист, но монах-атеист. Ведантист, даже не знающий об этом: все ради атмана,1 ради "Я", ради алмазной точки посреди фантасмагории движений духа. Это философ, который секуляризирует и иссушает все порывы религии. Бог существует в человеке, но этот Бог - неощутимая точка, по сути дела, пустота, в еще большей степени чем в ведантизме Рамануджи,2 это "Большая Колесница", когда она присоединяет Веданту. Своим тонким искусством, изысканностью своего метода Валери оправдывает сосредоточенность каждого француза на себе. Меньше страсти, чем у Малларме. И вообще ничего общего с Малларме, любое сходство - чистая видимость. В сущности, это француз XVI или XVII века, страстный поклонник разума, который случайно повстречал Малларме и По. Ничего романти-i ческого. "Юная Парка" - ловкий иллюзионистский фокус, или, верней, она вобрала в себя хаос, что кроется в глубине этого крайнего релятивизма. Та же позиция, что у Ницше, та же теория познания. Крайний релятивизм как выражение крайнего рационализма. Это Ницше "Человеческого, слишком человеческого". Валери никогда об этом не говорит, может, даже не знает об этом - простой параллелизм эпохи?
Это разочарованный француз, если угодно, опротивевший самому себе; тот, кто не участвует в выборах,
1 Атман - в философии брахманизма индивидуальное "Я", противопоставляется "Я" вселенскому, брахману, в котором оно пытается раствориться, дабы избежать цикла перевоплощений.
2 Рамануджа - индийский философ, умер ок. 1137 г., комментатор Веданты, проповедовал путь созерцания.
Веданта - одна из шести философских систем, возникших на основе брахманизма "Упанишад". Классическую форму эта система обрела в учении Шанкары (VIII-IX вв.).
одинокий рыцарь "перно". И в то же время вечный философ, отвернувшийся от богов, от полиса, от самого себя: киник, скептический платоник.
Эпоху он представляет куда ярче и обостренней, чем Жироду. В нем гораздо больше коварной изысканности. Можно сравнить его и с Моррасом. Соседствуют они только географически и во времени. Тот же интеллектуализм, удвоенный странностью, и тоненькая каемочка символического лиризма. Тот же фанатизм, тот же ригоризм во имя проигранного дела. Тот же дар возбуждать поклонников и фанатиков. Та же спокойная и изобретательно ищущая наслаждений разочарованность. Оба они ярчайшие свидетели конца.