Мои враги очень хорошо чувствовали - это было заметно - женственный, инвертированный характер моей любви к силе. Но такое свойственно и некоторым коммунистическим интеллектуалам, а также фашистским.
Чтобы благоприятней "выглядеть", мне нужно было бы опуститься на свой самый низкий уровень, быть чистым интеллектуалом, исключительно умозрительным, полностью оторванным от жизни, не занимающим определенной позиции, подобно легиону других.
У меня случались моменты страшной трусости, правда, очень недолгие, - внезапно, в каком-то ошеломлении; потом я брал себя в руки. Однако без желания победить.
У меня и вправду нет никакого честолюбия, разве что вспышки самолюбия, злости, но быстро проходящие. И по-настоящему я получаю удовольствие только от созерцания, чтения, прогулок, бессловесных тел проституток. Болтливое тело влюбленной женщины очень скоро утомляет меня.
Силу я любил как идею, но демонстрация ее нагоняла на меня скуку. Никакого желания быть поближе к немцам, русским, американцам; только издали я наслаждался их грубой силой, а вблизи она вызывала у меня зевоту.
Вот уже много лет я живу только чтением да религиозными и философскими раздумьями. Ницше, Шопенгауэр, Паскаль, Малларме. Рембо, если не считать несколько великолепных страниц, ничего значительного мне не открыл.
Ребенком я был чрезвычайно меланхоличным, вялым, но внезапно у меня просыпался интерес к играм, случались вспышки задора, самомнения, однако они быстро угасали. Мне хотелось бы быть слабым в той мере, чтобы всегда оставаться в одиночестве, в мечтах, но эти вспышки ненадолго возбуждали меня. К отцу я испытывал влюбленное отвращение, умиленное презрение. Маму любил, желал, потом презирал, хотя время от времени возвращались отвратительные припадки нежности к ней. Обожал деда и бабушку и был в отчаянии, оттого что вынужден их презирать.
Я любил деньги, но нужно мне их было немного - только чтобы обеспечивать свою лень и свободу. Мне казались хороши все средства. И, по правде сказать, деньги, пусть небольшие, у меня всегда были, сам даже не знаю откуда. В какие-то моменты мне их давали некоторые женщины. Маленькое наследство. Кое-что я зарабатывал. В сущности, потребности у меня не очень большие. И для меня все было просто.
Политика всегда вызывала у меня тоску, как и война. После первых восторгов, первых возбуждающих контактов со страхом и храбростью мелочные заботы казались мне скучными. Политика - только как умозрительные спекуляции, как философия истории.
Я ни в коей мере не христианин. Никакого чувства греха, при всем моем мазохизме только ощущение слабости перед силой. Отсутствие чувства греха, ненависть к христианскому морализму (который я соотнес - или отыскал его источник - с взаимосвязью сила-слабость).
Сифилис в течение нескольких лет изрядно усиливал мою меланхолию, хотя я и раньше был безмерно меланхоличным. Мое ощущение слабости было крайне социальным, я знал, что мой отец совершал "подлости", мелкие подлости.1 В коллеже я сперва принадлежал к богатым ученикам, потом к тем, кто победнее, а в конце к совсем бедным - из-за отца. Мелкие буржуа в обществе крупных чувствуют себя чрезвычайно скованно. А потом, попав в армию, я чувствовал себя преступником, готовым дезертировать и вообще готовым на все, и возненавидел равенство. Я был храбрым, но очень скоро храбрость мне надоела. После первого возбуждающего соприкосновения со страхом очарование нового ощущения быстро улетучилось. И тогда я распрощался с армией, подстроил себе ранение. Я осознавал себя закоренелым преступником, стоящим в полушаге от кражи, убийства, клятвопреступления. И к тому же я ни капли не был привязан к Франции. Мне не нравились французы. Я мог бы стать англичанином, немцем. И из-за этого в день объявления войны 1914 г. я чувствовал себя закоренелым преступником.
И все-таки у меня бывали вспышки пылкого патриотизма. Без этого я не стал бы коллаборационистом, так как сотрудничать с немцами я стал главным образом ради того, чтобы вырвать у них хоть что-нибудь
1 Отец Дриё решением суда от 29 июня 1910 г. был приговорен к восьми дням тюремного заключения с отсрочкой приговора и штрафу в двадцать пять франков за злоупотребление доверием.
для Франции. А иначе я просто восхищался бы ими издалека. К Дорио я примкнул тоже из патриотизма. Я не стал коммунистом в результате патриотической реакции точно так же, как буржуазия в 1934 г.
Недостаток темперамента или глубинной силы, чтобы жить сознанием социального преступника, человека асоциального, страстно, неистово бунтующего против лозунгов толпы. В 1914, в 1940 г. яростное внутреннее неприятие общего настроения. Что-то наподобие Бодлера-Рембо.
Приверженный не партии, а развитию своих собственных умозрительных построений. Отвращение к Дорио, к его сторонникам, коллаборационистам, немцам.
Коммунисты помешали мне стать коммунистом. Мне явно надо было бы быть клириком. Но нет, сказывается отрыжка человека, приученного служить, жертвовать собой.
Крайне незначительный дар к абстрактному мышлению, а равно и к чисто художественому воображению.
Психологический писатель, моралист, как большинство французов. Не способен к философии, к науке, но также и к поэзии, к изобразительным искусствам.
Вечно разрываясь между литературой и политикой, я не слишком проник и в ту, и в другую. Истории и социологии недостаточно, чтобы быть политическим мыслителем; чтения, культуры, размышлений недостаточно, чтобы довести до совершенства художественные средства.
Не настолько ленивый, чтобы по-настоящему наслаждаться ленью, за исключением последних лет, когда я знал, что могу писать, могу что-то создать. (Помню чудесную военную зиму, когда, свободный от политики и поверивший, что навсегда избавился от нее, - и свободный от женщин, - оправдывавший самим ходом событий свое ничегонеделанье, я взращивал свой поздний плод - "Всадник".)
Какими дивными могли бы быть последние четыре года. Но я люблю этот яд, которого глотнул, он ускорил мое метафизическое вскипание. Мне необходимо было вернуться к опыту войны, снова прикоснуться к насильственной смерти, слиться наконец с нею. Я и впрямь не мог освободиться от политики иным способом, кроме как еще раз полностью отдавшись ей. Это давние неискоренимые последки сторонника, несмотря ни на что, правых взглядов, которые и толкнули меня к нацизму. Но одному Богу ведомо, как я презираю правых.
Расист куда в большей степени, чем националист (за редкими исключениями), я всегда предпочитал французам англичан, американцев или немцев. Омерзение к среднему французу, чернявому, низкорослому, из центральной Франции или с юга. Омерзение к марсельцам.
Неизменно мазохист в отношении Франции, как и в отношении себя. Англосаксы научили меня презрению к французу, который не способен в открытую дать в морду, лижет зад своей бабе, болен триппером, сифилисом, заражен мандавошками. К кельту или полуитальяшке, перед дверью дома которого куча навоза.
Я всегда испытывал жуткий страх перед евреями и ужасно стыдился этого страха. Нет, никакой ненависти, просто отвращение к себе перед евреями. Гадливость к еврейкам, я практически не спал с ними. Приближался и тут же бежал. Еврей, преуспевающий во Франции, вызывал у меня куда в большей степени, чем англосакс, ощущение неполноценности французов.
Если б у меня хватило упорства искоренить в себе затхлого мелкого буржуа и стать авиатором, наездником, боксером и покинуть Францию, я стал бы другим человеком, мужественным и гордым (а он жил во мне), и уехал бы в Северную Америку. Или надо было стать чистой воды художником, у которого духовная отвага заменяет физическую. Но я колебался, мешкал. Для меня сладостные часы лени искупали все.
И все-таки Верховное Бытие, что пребывает вне Бытия и Небытия, присутствовало во мне в эти блаженные часы одиночества, молчания, лени, отрешенности. Я никогда не откровенничал с женщинами, но, несомненно, они могли оценить то особое молчание, отдаленность, внутреннюю сосредоточенность, что была во мне. Для некоторых я был каплей алкоголя или яда в стакане воды. Бедные милые тени. Я никогда не верил, что они существуют, если не считать тех нескольких часов надежды на пароксизм лет тридцать назад.
Я всегда был пантеистом и тем не менее отдавал себе отчет в глупости утверждений пантеистов, потому что если все существует во всем, то ни в чем нет ничего. В конце концов я понял, что подлинные метафизики не бывают пантеистами. Пантеизм - это доктрина невежд, поэтов. Глупо думать, будто в мире нет Бога или мир не существует, просто мир - в Боге, но это Бога никак не затрагивает. И Бога нет. Есть неисповедимое за гранью не-бытия. И нет никаких индивидуальных душ.
Я не умел получать в должной мере удовольствия от путешествий, потому что мне были противны переезды, соприкосновения и вообще люди, с которыми невозможно не сталкиваться. Но зато пожить где-нибудь...
Я бы предпочел быть поэтом, художником, музыкантом. Но автором психологической прозы, каковым я являюсь, - нет. Как это вульгарно. Анализ!
Тщеславным я не был, это правда. Разве что в юности, в тех случаях когда обилие комплиментов и постоянная благосклонность женщин смогли заставить меня поверить, будто я обладаю физическими достоинствами и привлекательностью. Но каждый раз, когда я начинал ухаживать за новой женщиной, всякое промедление заставляло меня думать, что очарование мое навсегда пропало, и отныне я ни одной не способен понравиться. С другой стороны, я всегда сомневался в своем таланте, и потому во мне не было последовательного интеллектуального самодовольства. Но у меня была гордость, гордость совершенно особого свойства, чувство собственного достоинства, вне всякой зависимости от каких-либо исключительных способностей. Этакая чрезмерная гордость, но достаточно пассивная, очень внутренняя, проявляющаяся скорей в хмурости, молчании, в уединенности, чем в шумных проявлениях и ярко выраженных претензиях. А вот позитивной, предприимчивой гордости во мне было маловато, но что поделать, у меня не было амбиций.