Что станется со мной? Не знаю, и мне все равно. Думаю, между демократией и коммунизмом больше нет ничего, что было бы интересно для меня. Я стоял за Европу, а Гитлер в 1940 г. разрушил Европу; я стоял за европейский социализм, а он больше не существует;
Европу раздирают саксы и русские. Буду ли я писать? Я писал, потому что это стало привычкой, поздно, слишком поздно. Но это не имеет особого смысла: время литературы и искусства прошло. Жаль, что я слишком стар, чтобы приобрести новую профессию. И я не в достаточной степени мистик, чтобы поставить себя вне жизни. Ну что ж. Я стану бродягой, кем, в сущности, был всегда. Но если я не смогу путешествовать, думаю, у меня не хватит терпения дожидаться смерти.
Январь
Возвращается соблазн, очень сильный. Возможно, у меня есть все, что нужно, чтобы совершить это: немножко лауданума, смешанного с пилюлями dial ciba. Я совершу это в лесу или у реки и, спящий, упаду в реку. Боюсь речного холода. Но я сыт по горло новым романом, сыт по горло этим домом, сыт по горло Францией, особенно сыт по горло Европой, сыт по горло землей. Я никогда уже больше не смогу по-настоящему интересоваться "делами", "людьми", "проблемами".
Читаю старый учебник по психопатии: маньяки, сумасшедшие, меланхолики, вы наши братья. До чего же мала разница между вами и нами. Быть может, объявят, что я был сумасшедший.
А я так спокоен, так просветлен.
1) Тут еще и вопрос чести. "Если это дело начинаешь, его нужно кончить", - сказал самурай.
2) Иногда я думаю о своих "товарищах", что сидят по тюрьмам. Похоже, на суде ни один из них не проявил гордости. Они поддались унынию, да все мы поддались ему; но вот приду я и продемонстрирую: есть люди, разделяющие эти идеи. Первое и второе. 1) и 2) доказывают, что в неокрепшей своей части я еще полон несерьезных мыслей.
Я нисколько не продвинулся в сосредоточении. Причина тому - роман, который отвлекает меня. А кроме того, я не способен сосредоточиться! Я последний из людей, который мог бы это сделать. Я мечтателен, но это совсем другое дело.*
8 января
Поэты и философы как бы рабы своих наставников, истинных посвященных. Немощные, они способны лишь имитировать и, имитируя, искажать мысль своих наставников. Из-за отсутствия врожденного благородства, из-за ничтожности, свойственной подмастерьям и ремесленникам, у них мания сводить к частностям то, что является универсальной мыслью. Из желания высказаться, из жажды похвастаться сказанным они разрушают неисповедимое. И, воздействуя на толпу, они отдаляют ее от истины.
Надо писать все меньше и меньше, а вскоре и вообще перестать. Сочинительство - противоположность медитации. Ты ленишься медитировать, и эта лень основывается на том, что ты рассчитываешь в какой-то мере выразиться на письме.
"Грудь благородных - могила тайн". Газали, Тия, IV, 22.1
Все больше и больше стремиться быть мистиком и все больше и больше - скептиком. Слово "Бог" сбивает с толку и препятствует духовному порыву.
Афиняне, побежденные при Херонее, целое столетие лелеяли мечту освободиться от македонского владычества. И они освободились от него, только подпав под римское владычество.
Во время похода Александра в Индию и Персию они каждое утро обманывали себя вестями о
1 Аль-Газали (1059-1111) - иранский теолог и философ. Враждебный философскому интеллектуализму, был приверженцем аскетизма и поисков мистического экстаза.
его гибели. А когда же, наконец, он действительно умер, отомстили ему, изгнав из Афин... Аристотеля.1
17 января
Зимнее оцепенение. Снег. Сражаюсь с печками, пытаясь создать в этом промерзшем доме крохотные зоны тепла. Над "Дирком Распе", первые три части которого уже написаны, не работаю; остаются еще три части. Я немножко пресытился Дирком, собою в Дирке и Дирком в себе; я ведь никогда не борюсь с этим чувством пресыщенности и утомлением. Правлю очерк "Литании Сатаны"2 и "Сокровенную исповедь". По-прежнему сочиняю плохие стихи, и они доставляют мне большое развлечение; я знаю, что они плохие, и тем не менее... иногда плохое стихотворение приближает, если уж не читателя, то автора к прекрасному.
Все так же изучаю философию; снова вернулся к европейским философам, чтобы сопоставить их с восточными, прояснить одних через других, умерить (быть может) мой восторг неофита философами Востока, обнаружить оккультное единство под многообразием, что выставляют напоказ не обретшие посвящения. Немецкая философия мне кажется гораздо ближе к восточной, чем французская или английская. Была ли в средние века Франция ближе к Востоку? Их противники, Кант, философы тождества и Шопенгауэр, как раз и приближаются к Востоку. И даже теория познания Ницше схожа с теорией познания буддистов. Гегель в определенном отношении от Востока дальше всех по причине своего абсолютного реализма: его абсолютный идеализм есть абсолютный реализм. Марксу оставалось не так уж много менять у Гегеля!
Все та же неспособность к медитации: я размышляю, только когда читаю или пишу - современный человек. Остальное время придумываю разные местности или обстоятельства: интерьеры, любовные связи, конституции. Я утратил ту великолепную экзальтацию, что была во мне до 12 августа и после; я опять окунулся в жизнь. Жду конца зимы.
Политика очень мало интересует меня, так как я уверен, что ход судьбы предначертан: Россия станет хозяйкой Европы. И более чем наполовину это уже свершилось. Я был прав в своем желании умереть: я боюсь победы коммунизма, к тому же я слишком стар и слишком далеко уклонился, чтобы стать коммунистом. Меня сковывают остатки классового инстинкта, только действие могло бы высвободить меня. - Возможно, на Западе произойдет взрыв антикоммунизма, но слишком запоздалый, кратковременный. А может, даже ничего и не будет.
Я предпочел бы стать стать членом братства самоубийц: в конце концов, это весьма достойное братство.
18 января
Перечел предыдущие строчки: все то же пристрастие к истории. Я никогда не сумею видеть вещи вне времени. Зачем сравнивать, сближать? Ведь можно же наслаждаться именно различиями. Никто не уподобится Канту. Но я не верю в особенности и никогда не верил. Не верю в гениев, в оригиналов; в них меня восхищает как раз сущность, сходная у всех. Меня привлекают подобия, ибо они ведут меня к единству.
Домаль говорил мне, что достиг того, что перестал рассматривать явления под углом будущего, истории, под европейским углом зрения - благодаря своим индийским упражнениям. Но в момент его смерти никто не решился сказать ему, что он умирает, а он, похоже, не предвидел и не предчувствовал этого. Вполне возможно.
А один немецкий романист сказал мне: "Вы идете от Аристотеля, мы - от Платона". Да, это правда, но что, в сущности, мне это дает? Чему может научить меня история? Человек всегда тот же самый - и где-то далеко, и здесь. Я верю, что человек укоренен в природе, что он сам по себе всего лишь природа, как считает Гете, но природа творит вторую природу, которая противостоит самой себе (чтобы втайне, в глубочайшей тайне, опять покориться). Противопоставляя человека природе, изымаешь из природы то, что вкладываешь в человека.
Думаю о Хаксли, который вовремя уехал в Америку. Я и сам об этом подумывал в 1939 г. Подумывал отправиться в Мексику. Я должен был бы поступить так, чтобы хотя бы один француз оказался "мудрым", в самом средоточии событий сделав вид, будто он над ними и в стороне. Но не так, как Роллан в 1914 г.,1 который в своем врзмущении присоединился к остальным. Я всегда терпеть его не мог из-за дурного стиля. Стиль - это человек, а в нем было нечто вульгарное, от воспитания, от плохого воспитания. Все те же выпускники Эколь Нормаль. Нынешняя Сорбонна еще хуже, чем была когда-то. Благородство, которое когда-то было присуще церкви, источником имело, вне всяких сомнений, дворянство. Вот что дало дворянство французской литературе: Монтень, Ронсар, Рец, Сен-Симон, Ларошф(уко), г-жа де Лафайет, Во-венарг, Шодерло(?), Шатобриан, Виньи, Ламартин, Мюссе, Вилье, Монтерлан. О, забыл. Барбе(?), дю Белле. (И Делакруа, внебрачный сын Талейрана). Фе-
номен Роллан (1866-1944) жил во время первой мировой войны в Швейцарии, где опубликовал в 1915 г. книгу пацифистских статей "Над схваткой".
нелон, Аполлинер. Некоторые буржуа еще изысканней, тоньше, аристократичней: Бодлер, Малларме, В дворянах всегда есть некая небрежность, легкость, некая дань, которую платит человек благородного происхождения, порядочный человек, который не вполне профессионал... Можно ли сказать так о Рон-саре, о Шатобр(иане)? Это писатели такие совершенные, такие тщательные.
Мне нравится, что Бюрноф,1 так много сделавший для ориенталистики, по происхождению был нормандцем. Так никогда я и не напишу книгу о нормандцах в литературе и исскустве. Корнель и Пуссен, Фонте-нель, Мере, Флобер, Барбе, Мопассан, Мане, Буден, Гурмон. Как я далек от этих людей, и как близок к ним. Но я также принадлежу Иль-де-Франс.
В политике Эбер - из Алансона.2
- "Мы и представить себе не можем, как много нужно ума, чтобы не казаться смешным!"3 Шамфор. Однако же ни один умный человек не обладает им ежечасно и ежедневно.
Ум во Франции мертв. У кого он был в эти последние годы? А вот Шамфор во время революции еще обладал им.
20 января
Я всегда считал, что тюрьма гораздо более жестокое наказание, чем смертная казнь; само собой, сейчас я тем более так считаю! И однако же, будь я подлинным философом, я не должен был бы бояться тюрьмы(?).
- At fifty, the body becomes an impedimentum* fort is no more a real source of pleasure, but it keeps the memory of pleasure: my seins.1
He могу поверить, что лишь по случайности Юм был шотландцем, а Беркли - ирландцем (англичанином из Ирландии, но мать ирландка). Вот два кельта, представляющих в английской философии склонность, присущую этой расе, к воображению и идеализму: для Юма - с некоторыми нюансами, для Беркли абсолютно все вещи существуют только в сознании. Беркли при тысяче оттенков идеалист в такой же мере, как какой-нибудь индиец, как Шанкия, как Нагарджуна или любой ариец вроде Канта, Фихте и Шопенгаура.