Придя домой, я рассказал Г[алюське] под секретом, что дело устроено почти на 100%. Она поджидала меня с большим волнением и страшно обрадовалась.
Градов велел утром приходить за получением свидетельств на прописку. Кажется наша алма-атинская одиссея близится к концу и так неожиданно!
Вечером мне передали, что институт направляет меня в НКПрос, куда я должен явиться к 9 часам утра завтра.
28. В 9 утра пошли с Гал[юськой] в НКП. С завед[ующим] сектором кадров Абдулаевым я держался очень уверенно, сообщил ему, что я член ССП, что о моем оставлении в Алма-Ата поднят вопрос в ЦК, что я работник крупного масштаба и могу работать только здесь, в Алма-Ата.
Это на него подействовало.
— Когда у вас будет прописка, приходите ко мне, мы вас устроим здесь.
Он звонил несколько раз в гор[одской] отд[ел] нар[одного] образ[ования], но телефон был занят.
В МАИ мы узнали, что общий список лиц, которым разрешена прописка, надо разбить по отделениям милиции и снова заверить списки в Горсовете. Я отправил Галюську домой, а сам включился в эту работу, как активист. К вечеру работа была сделана, Градов пошел в Горсовет, и мы — активисты — за ним.
И вот, наконец-то, в руках заверенный пред[седателем] горсовета Абдакалыковым список, в котором мы значимся все четверо! Вот уж теперь дело крепко и мы живем!
Два раза я ходил вечером в 3 отд[еление] милиции с одним из списков и неудачно. Список зав[едующий] паспор[тным] столом не принял.
— Соберите все паспорта и прописывайтесь все сразу!
Административный произвол...
29. Встал в 530 утра и поехал к Курочкину. Приехал — еще темно, его застал дома, но он как-раз собирался уходить. У него встретил Наталью Вас[ильевну] Молодову, с ней поговорили с полчаса.
В 8 пошел в милицию — пусто. Снова пошел в 9, занял очередь, т.к. уже был народ. Без каких-либо трений и придирок я прописался в 11 часов!
Итак, в кармане прописанные паспорта, ура-ура!
Занес к Курочкину домовую книгу и поехал домой, порадовал Галюську.
После обеда ходил во Дворец Культуры к Большинцову. Узнал, что они принимают кино-новеллы, но у них уже много материала.
— Люди пишут и есть очень интересные вещи!
Еще бы им не писать, они ведь живут не в таких условиях, как я!
Вечером узнал адрес Веры Волковой, пошли к ней с Гал[юськой], познакомились. Живет она в крохотной комнатке с дочерью и матерью мужа. Сидели у нее до 10 часов вечера.
30. Днем были у Курочкина, повесили на окнах занавески, я свез несколько книг и положил в пустую комнату (Курочкин запер ее на замок).
Оттуда заехали к Галине Волковой — жене Валерьяна и случайно застали там и его самого, он получил отпуск на сутки. Посидели, поговорили, даже выпили по стаканчику, это в первый раз в Алма-Ата.
В этот день по два раза заходил к А[лександру] Д[емьяновичу] Устименко и к Гершфельду, но не застал ни того ни другого.
От Волковых вернулись домой в 10 час[ов] вечера.
Декабрь.
1. Был в институте, узнал «утешительную» новость: директор собирается передавать в милицию дело о нашем выселении из общежития. Я отказался в НКП ехать в область, а потому не могу больше жить в Ин[ститу]те без прописки. Хорошо, что мы успели прописаться, теперь хоть есть куда приклонить голову.
Карточки продов[ольственные] обещают дать.
Пошел в НКП, там сидел часа два и попал на прием к замнаркома Тлеубердину. Он взял меня на персональный учет и направил в Гороно.
— Со временем работу получите, — сказал он мне.
Оттуда я зашел в Публ[ичную] Б[иблиоте]ку им[ени] Пушкина и договорился о приеме франц[узских] книг. Для образца принес с собой две книги Жюль Верна; они их сразу взяли, а на остальные просили представить список.
Был в ССП, зарегистрировался.
Маршак сообщил мне по телефону, что он слышал от редактора «Каз[ахстанской] правды»: дело с пропиской пяти писателей (в том числе и меня) предрешено в положительном смысле. Мне, конечно, интересно, чтобы проживание в Алма-Ата было разрешено ЦК партии.
Вызвал из мастерской мастера для починки пиш[ущей] машинки, которая разладилась в дороге.
Оттуда прошел в Ин[ститу]т. Мне отказали в получении прод[овольственной] карточки из-за моего «упрямства» — не хочу ехать в область. И все же карточки я завтра получу!
Звонил Вере Волковой, она обещала мне достать ордер на саксаул. Был мастер. Машинка повреждена серьезно, сломана какая-то важная часть. Он снял каретку и унес, обещает исправить завтра-послезавтра.
В 8 вечера отправился к Ал[ексан]дру Демьян[овичу] Устименко, ждал его до 9. Посидели, поговорили до 11. Выяснилась интересная для меня вещь: его мать может сдать мне комнату, рядом с Колхозным базаром; комн[ата] с электричеством. Я обещал платить 200 р[ублей] в месяц. Завтра он поведет переговоры; думаю, они будут успешны, т.к. мать его нуждается, а он не может ей помогать.
Домой вернулся в 11½, порадовал Галюську. Неужели нам не придется ехать на 7-ую линию к Курочкину? Он — скряга, настоящий Плюшкин, жалеет самовара, не хочет дать ничего из мебели. Условия у него — отвратительные.
2. Утром составил список франц[узских] книг для библиотеки, занес. Заходил в ССП, узнал, что прод[овольственные] карточки получаются в райсовете. Был в Пединституте, надежды на работу плохие; просто не хотят давать — и все тут.
Оттуда пошел к Вере, она дала мне записку в Райсобес, я долго искал его и, наконец, найдя, внес деньги (4750 за полтонку саксаула) Пришел домой, и сразу приехали из библиотеки. Свез книги, оставил до оценки комиссии.
От долгого хождения разболелась голова, проспал часа полтора. В семь часов пошли с Гал[юськой] к Устименко; он пришел в половине восьмого и порадовал нас известием о том, что его мать после долгих уговоров согласилась комнату сдать; напугал он ее гл[авным] образом тем, что сказал, что к ней на квартиру могут поставить еврея.
Поехали туда, комната понравилась, теплая, с эл[ектриче]ством, с радио, со всей почти обстановкой.
Я написал согласие от ее имени и припечатал печатью. Домой вернулись в половине одиннадцатого. Ночью проснулся, долго лежал, думал, удастся ли получить разрешение на перемену квартиры. Заснул часов около 7 ненадолго.
3. В 9 был в Горсовете, час просидел в очереди у председ[ателя] горсовета, потом догадался спросить, где надо брать разрешение на перемену местожительства. Оказалось, в горкомхозе, у моего «друга» и знакомца Планкина.
Шел я к нему с трепетом сердечным, памятуя предыдущий прием. Очередь колоссальная, до вечера. Я, не долго думая, через задние двери и предстал перед ясные очи Планкина. Он немного подумал над моим заявлением, но все же разрешил. Оттуда я, опять минуя вторую огромную очередь, боковыми дверями прошел к Перемитину, котор[ый] двигает это дело дальше и скоро получил от него утвердит[ельную] резолюцию. Дальше — через голову 3-ьей очереди подал свое дело секретарю Симаковой. Она мне выписала разрешение и в 2 часа я получил его, уже подписанное Планкиным и с печатью.
В три часа я уже прописался на новой квартире и порадовал Галюську известием, что будем жить на Транспортной. Тотчас поехал к Курочкину, уплатил ему 75 р[ублей] за те полмесяца, что его комната числилась за нами, забрал свои пожитки и с радостным чувством в последний раз проделал длинный, грязный путь до трамвая.
Вечером помогал Галюське укладываться.
4. Утром сборы; получил в Пушк[инской] б[иблиоте]ке 245 р[ублей] за франц[узские] книги. Просил у директора машину для перевозки багажа, получил отказ. Подводу нашел Адик — договорился с мужиком, который привез картошку в столовую, я его нанял за 25 р[ублей].
Сейчас оставляем общежитие Горно-Мет[аллургического] Ин[ститу]та и едем в свою комнату, где будем жить одни, без надоедливых сожителей.На этом заканчивается
третья книга дневника.
Дневник.
Книга четвертая.
С 4 декабря 1941 г.
по 5 февраля 1943 г.
Се повести временных лет...
1941 год, декабрь.
4. Великая война катит перед собой миллионы людей, выброшенных из привычной колеи, из обжитых десятилетиями уютных квартир — бросает их в неизвестность, в темное и страшное будущее... В бесчисленных эшелонах, забивших железнодорожные пути копошатся они, как муравьи, стоят в очередях у степных колодцев, ссорятся, отбивая друг у друга кусок брынзы, принесенный к поезду оборванной бабой, растаскивают щиты, предохраняющие путь от снеговых заносов...
Для нас все это осталось позади. Мы благополучно оставили за собой страшный крестный путь, мы пережили тысячи волнений, связанных с устройством в Алма-Ата, преодолели всяческие рогатки, поставленные перед нами «властями предержащими» и теперь мы опять в «своей комнате», снова начинаем вить свое гнездо. Такова уж природа человека. Самое главное — все мы вместе, есть у нас одежда, обувь, есть деньги на первое время, и есть что продавать. В общем — живем!
Вещи стаскали в комнату, свалили как попало. Стаскивать помогал А[лександр] Д[емьянович] Устименко. Он просил меня успокоить его мать, котор[ая] в ужасе; ей наговорили, что ее надуют, что я буду платить по ставке и т. д. Успокоил старуху, дал ей 100 р[ублей] задатка и она сразу ожила.
Вытащили кой-какие хозяйские вещи и проспали, как на бивуаке.
5. Почти весь день разборка вещей. Гал[юська] убирала, мела, проворачивала невероятную грязь, которая копилась годами.
Я ходил в Ин[ститу]т в надежде получить деньги, но не получил. Гал[юська] ходила в 2 или 3 школы, наконец, устроила Адика в 52 школе, благодаря записке А[лександра] Д[емьяновича] Устименко. В той школе директором жена его брата Николая. Самое ценное, что шестые классы у нее на 1 смене, это здесь редкость. Ему велели завтра приходить.
6. До 2 часов занимался уборкой и перетаскиванием вещей, затем пошел в Собес (насчет пенсии), но опоздал. Ходил в Ин[ститу]т за деньгами, опять нет денег. Знакомился с алма-ат[инскими] магазинами. Звонил в Радиокомитет — Поповой; она сказала, что ждет меня и уже поставила в план мою передачу. Договорились встретиться в понедельник.