Он хотел оставить мне пальто, но я не согласился взять и очень хорошо сделал, т[ак] к[ак] часов в 9 началась гроза, всю ночь лил дождь и стало очень холодно.
На вокзале сразу же все они сели в вагоны, т[ак] к[ак] сигнал к отправлению уже был дан. Я обошел поезд и попросил Виву подойти к окну (перед посадкой успел его поцеловать два раза, а он вырывался!).
Еще раз пожелал ему счастья, поезд прогудел, тронулся и через минуту скрылся за поворотом. Надолго уехал от нас Вива...
Я пошел к выходу с перрона, повторяя стихи Сервантеса:
«И молодость моя прошла,
Как все на свете проходит...»
А потом постарался взять себя в руки и домой пришел спокойным. Галюська много плакала, у нее ломило глаза, я положил ей на голову холодный компресс, она успокоилась и заснула.
Я сидел, читал «Дети капитана Гранта» и среди концертов уловил голос диктора, что-то говорившего о заключении союза с Англией. Это меня сразу взбудоражило и я стал ждать.
В 12 часов ночи начали передавать экстренный выпуск «Последних известий». Радостные события! Молотов посетил Лондон и Вашингтон, заключен тесный дружеский союз с Англией, достигнута полная договоренность по вопросу открытия 2-го фронта в Европе в 1942 году...
Галюську хотел порадовать, но не стал беспокоить ее отдыха, она так много перестрадала за эти два дня.... Лег спать в прекрасном настроении.
12. Два дня назад думал, что после от'езда Вивы никакая работа не пойдет на ум. Оказывается не так. Скучновато без него, но мы с Г[алюськой] держим себя в руках. У меня нормальное рабочее настроение и я сел перепечатывать «Славные страницы», к вечеру кончил эту работу. Получился интересный исторический очерк.
В 12–20 передавали мой очерк «Прошлое, настоящее и будущее парашютизма» (из «Бойцов-невидимок» с маленькими изменениями).
Кстати, не записал: вчера утром получил телеграмму от Наумовой о том, что рукопись получена. Это сообщение в тот момент не произвело на меня никакого впечатления, но теперь я доволен: перед Детиздатом я чист, потерянная рукопись возобновлена полностью, книга пойдет в печать.
13. Был в Радиокомитете, отдал «Это было год назад» и для казах[ского] сектора «Славные страницы». Договорился с Денисламовым относительно ряда передач оборонного характера: «Воздушная навигация», «Пехота и ее оружие», «Подводная лодка», «Морской флот».
Купили на 60 р[ублей] клубники (4,6 кг.), пусть Гал[юська] и Адик хоть раз поедят вволю...
Радует развитие международных событий: соглашение с США, установление дипломатических отношений с Канадой. Англичане говорят о расширении масштабов воздушной войны Германия уже начинает испытывать на своей подлой шкуре, что такое бомбардировки городов.
14. Видел во сне Виву. Будто бы я пришел в какой-то институт заниматься и застал его там среди студентов за оформлением стенгазет и раскрашиванием географ[ических] карт. Я очень обрадовался, что его еще не отправили из Алма-Ата, целовал его руку, а он не давался.
«Скоро все-таки нас отправят», — сказал мне Вива, затем я проснулся.
Из нескольких статей «Бойцов» составил очерк для казах[ского] сектора «Воздушная навигация». Вышло 11 стр[аниц] на машинке.
15. Сегодня мой день рождения. Исполнился 51 год... Ну что ж? Мы еще повоюем!
«Пира» никакого не было, Галюська подарила мне маленькую горсточку изюма, которая еще оставалась у нас от килограмма, полученного в распределителе.
Получено первое письмо от Вивы, написанное из Джамбула. Поплакали мы с Г[алюськой], читая его. Едет он хорошо, устроился удобно. Выехали они в 2 часа ночи 12-го, т. е. через неск[олько] часов после того, как ушли на вокзал. Вагоны классные.
16. Был в Радио-Ком[итете], сдал «Возд[ушную] навигацию». Хлопотал по Вивиным делам, оформлял зачетную книжку; до конца это сделать не удалось, т[ак] к[ак] Вива увез институтский пропуск.
Вечером читал «Пет[ербургские] трущобы».
17. Был у Ильина, но неудачно, не застал его дома, разговаривал с женой. От нее узнал, что скоро сюда приедет Маршак.
Второе письмо от Вивы (от 13/VI — из Арыси) — все благополучно.
18. Опять видел Виву во сне; будто бы он пришел из Ин[ститу]та
— Ты уже пришел? — спросил я, как спрашивал обычно, а сам очень обрадовался.
— Ну да пришел, а что же тут особенного? — ответил Вива.
В руках у него был красиво переплетенный в коленкор дневник, будто бы выданный ему в Институте. Это меня тоже очень обрадовало, как доказательство того, что студентов не будут призывать... Что было дальше — не помню.
Днем нам сделали (мне и Г[алюське]) противотифозные прививки.
Вечером узнал, что приехал Гершфельд.
В половине второго ночи мы проснулись, я сел слушать «Посл[едние] известия». Прослушал информ[ационное] сообщение о заседании Верх[овного] Совета для ратификации англо-сов[етского] договора, речи Молотова, Жданова и Щербакова.
Спать лег в четвертом часу, в хорошем настроении.
19. Приехал товарищ Вивы Штурман, которого не приняли в школу по зрению. Он привез от Вивы два письма и кой-какие вещи. Оказывается, у них там д[олжно] б[ыть] все казенное, своего ничего. Вива прошел три комиссии (медиц[инскую] и мандатные), его зачислят курсантом-авиамехаником. Учиться год. Мы окончательно успокоились.
Вива просит выслать зачетную книжку, она она оформлена, только нет печати.
Я поехал в Ин[ститу]т, все устроил и сегодня же отправил ему книжку.
От прививки страшно разболелась голова, выпил порошок, к вечеру стало легче. Г[алюська] совсем расхворалась, очень болит спина; у меня спина немного болела, совсем прошла.
Был у Гершфельда, он рассказал мне какую-то путаную историю о том, что ему не открыли кредиты и т. д. Дело темное, в общем, а он, оказывается, совсем не серьезный человек.
— Вы будете иметь монтаж, когда заплатите деньги, — сказал я ему.
Водил, водил меня он в апреле с этим договором и все, оказывается, напрасно!
20–21. Ничегонеделание.
22. Годовщина войны! Год назад, в полдень ясного июньского дня, начавшегося, как и все остальные дни, из репродуктора прозвучал взволнованный голос Молотова.... и великая гроза началась!
Вначале были иллюзии... постепенно они рассеивались...16-го {X} дело дошло до такой безнадежности — это были минуты непростительной слабости... А затем начался перелом. Теперь мы полны надежды и веры в наше дело и знаем, что победа наступит скоро!
В течение почти года нам удавалось в целости сохранить семью, не разбросаться по разным концам обширной страны, но теперь Вивы уже с нами нет. Теперь мы уже не так грустим, знаем, что ему там будет хорошо. В конце концов это для Вивы даже необходимо, это его воспитает, даст ему дисциплину.
23. Об'явлены результаты первого года войны. Наши потери велики, но у немцев они куда больше. Теперь только поскорее бы открылся 2-ой фронт!
24–25. Каникулы мои продолжаются. Галюська нервничает — нет письма от Вивы. Я ее успокаиваю — мало ли может быть причин. Виву часто вижу во сне.
26. Передавался по радио мой очерк «Фарадей».
27–28. Ничегонеделание. Получил от Радиокомитета мизерный гонорар: 236 р[ублей] за две передачи: «Парашютизм» и «Славные страницы».
29. Получили от Вивы долгожданное письмо. Все благополучно, просто он не писал потому, что не знал своего точного адреса.
Я заболел гриппом — продуло сквозняком, когда ходил в одних трусах. В 4 ч[аса] температура была 38,5°, а к ночи снизилась до 38,1°.
30. Грипп. Температура 36,5–36,8, но слабость и болит голова.
За последние дни перечитал большой том изданных произведений Гл[еба] Успенского. Как он чудесно писал!
Июль.
1. Все еще грипп.
Получено три письма: от Михаила, Анатолия и Паши. Читаю Дж[ека] Лондона: «Солнце красное».
2. Болезнь продолжается — слабость.
3. Слушал радиопередачу о творчестве Алябьева, сопровождаемую романсами. Был исполнен «Иртыш».
Я узнал очень интересную вещь: Алябьев писал этот романс в изгнании, в Тобольске, на берегу Иртыша, а слова к нему написаны пленным шведом, который тоже был изгнанником, угасал вдали от родной страны....
Отсюда возникла прекрасная тема для рассказа (или небольшой повести) «Два изгнанника». Обязательно напишу.
Кстати: Алябьев выведен в одной из повестей Писемского под фамилией Лябьева (заглавие повести забыл, а книги продал). Сослали его за то, что он в пылу карточной игры убил партнера.
4. Устименко пригласил меня на рыбалку, завтра, в воскресенье. Я решил «проветриться» и согласился. Выходить в 530 утра на поезд.
5 (воскр[есенье].) Встал в 5 часов и в 530 мы с А[лександром] Д[емьяновичем] двинулись на городской вокзал. Там встретились с группой преп[одавате]лей Горного Ин[ститу]та, которые тоже отправлялись на эту рыбалку. Где это — толком никто не знал; сели на поезд горветки, а на Алма-Ата I пересадка на рабочий поезд, идущий в Чамалган (в сторону Арыси); назначение 71 раз'езд (2-ая остановка, расст[ояние] — км. 12 от Алма-Ата II). Доехали до 71 раз'езда, вышли. Тот, кто приглашал Устименко, сам не явился; он и на месте предполагаемой рыбалки не был, но уверял А[лександра] Д[емьяновича], что дотуда минут 20 ходьбы. «В 8 часов будем на месте» — говорил он.
Вышли мы в степи, на юге километров за 8 виднелась роща. «Это туда итти» — сказали Ванюков-младший и Матвеев, преп[одавате]ли Минцветмета, которые тоже оказались в группе рыболовов. Показалось далеконько, но делать нечего — пошли. Вышли в 8 часов с раз'езда, а туда дошли только около 11! (Правда, два раза отдыхали два раза, минут по 25). Пруды оказались за рощей, но место прекрасное, балка, наполненная водой прозрачной, чистой, шириной 200–300 м[етров], по краям заросшая камышом и водяными травами.
Дорогой у меня от жары разболелась голова и одолела икота, пришлось даже поесть хлеба. Пришел я на место уже больной и почти не мог рыбачить. Ванюков дал нам червей, я поймал штук 5 окуньков и небольшого зеркального карпа, а большей частью лежал спасаясь от икоты. Обратно пришлось выйти в 3½ часа, чтобы попасть к вечернему поезду Чамалган — А[лма-]Ата. Ужасное это было путешествие.Я плелся за А[лександром] Д[емьяновичем], как автомат, все на одном расстоянии шагов за 30 сзади,