СЕРГЕЙ СЕМАНОВ
Дневник 1982 года
От автора
Записи за этот год не имеют датировок. На то были веские основания. Ибо КГБ установил за мной постоянный надзор: за мной ходила «наружка», телефон был «на кнопке», некоторых знакомых вызывали для тайных собеседований. Записи мои в любой миг могли быть изъяты и просмотрены. Даты могли бы кое-что прояснить, а имена(кроме лиц официальных) я заменял только мне понятными прозвищами. Теперь все они раскрыты.
— Осетров: в первый же понедельник нового года ему позвонил Котомкин и сказал, что у них сокращение и меня надо сократить. Тот держался бодро, шумел, даже поругался с Костаковым, выяснилось, в конце концов, что никакого приказа о сокр[ащении] нет, а было указание сверху. Т.е. они связались с ЦК, а там, думаю, у них строго спросили: а почему с нами не посоветовались? Решили тянуть без скандала, скандал устроить только в крайнем случае — не исключено, что эти ничтожества тоже побоятся скандала и отступят. Да, спать мне не дают, только-только я как-то успокоился! Если всё же выгонят — нехорошо. <...>
— Да, так: сегодня, в сочельник состоялась мною же собранная редколлегия альманаха, меня очень ласково пригласил Котомкин, призвал кого-то для свидетельства и с комплиментами выдавил, что происходит у них-де сокращение, в том числе сокращается моя должность. Я высказал положенное удивление, а потом сказал, что это издевательство (слово это я повторил раза три), что нечего было меня звать и через неск[олько] дней сокращать, что это незаконно и т.п. Он мялся, да и вообще он никто, выполняет указание и всё. Ушёл не простившись, а потом отдал взволнованной кадровице мою трудовую книжку и в бухгалтерии с ней вместе потребовал жалованья. Осетров позже подтвердил, что ему прямо обещали после моего сокращения должность восстановить, т.е. речь идёт именно обо мне. Он намерен сопротивляться (думаю, искренне, ибо ведь скандал и его замарает, а он и без того). Посмотрим. Неохота устраивать публичный скандал, но и уступать вроде бы нельзя.
— Звонил Проскурину, он: Поздравляю с Рождеством, да, тебя никто не ругал, даже хвалили кто-то, заметка в Л[итературной] Р[оссии] лживая, но что делать, они все продались, я не знаю, ты напиши на самый верх, поможет, м[ожет] быть. — Словом, он ни к какой борьбе не способен, это и можно было предвидеть.
— Видел тут «Тегеран», чисто западный боевичок, с ихним подтекстом, что всё зло сейчас — от неофашистов. Сценарий Алова, Наумова — людишек с душком, а третий — полудиссидент Шатров. Консультант там обозначен скромно, без титулов и один: Чебриков. Днепропетровцы из КГБ сливаются с сионизмом. Кстати, даже по низшим нормам консультант должен был огрести 1 % тысячи — немало. А кроме того, встречались, стало быть, беседовали, обменивались, так сказать, информацией.
— Сообщил ФФ о моих делах. Сказал, что меня толкают на скандал и проч[ее]. Он встревожился, обещал из Малеевки же позвонить Котомкину.
— Чисто масонский почерк последних их действий: снятие Ганичева и меня, публикация в Л[итературной] Р[оссии]: тайна испугает, они-то хорошо знают, что такое тайна, поэтому нарочно темнят и не объясняют причин — разумейте языцы и покоряйтеся, ибо с нами Бафомет! Молодцы, недооценивать их всё же нельзя.
— ФФ звонил Котомкину и, судя по позднейшему разговору этого бедняги с Осетровым, очень их испугал. Но они никто, выполняют волю. Ясно, что инструктор их не мог дать такой команды, Сенечкин тоже, значит Севрук. Если по своей инициативе, придётся, возможно, уступить, но он выходит прямо на Кащея и помощников, значит. Ну, скоро узнаем. Скучно нам не будет, это ясно.
— Иванова отправили к Сербскому. Следствие обещали закончить в феврале.
— На второй день Рождества в «Правде» появилась статья братьев Стругацких. Статья ортодоксальная и пустая, но поразительно это единство «Правды» и «Посева». Неужели всё кончено?! Говорю тут: даже если я останусь совершенно один, а все товарищи погибнут или попадут в плен, и на меня, расстрелявшего все патроны и загнанного в болото, двинется, грохоча, вражеский танк, даже тогда я буду уверен в нашей победе. Так, но сегодня положение дел плохое. Они подготовили смену — Горбачёв, человек Кащея. Что ж, приходится признать: период мирного развития кончился. Надо переходить к открытым и прямым выступлениям. Как? Они ведь за эти годы тоже чему-то научились. Статьи и книги их не пугают теперь: их замалчивают, как потопили в молчании «Пуанкаре». Письма, рассылаемые веером, тоже перестали пугать. Обращение за границу бесполезно, там, как и у нас, члены одной ложи, это теперь стало всем понятно. Что же осталось? Выход виден: соблюдение советской законности. Московские масоны, в угоду масонам западным, шумят о правах человека и даже провозгласили кое-какие разработанные права? Вот на это они и напорются.
— Подпольщик: Ильин-Филькенштейн сидел за воровство, был в лагере чем-то вроде прораба; Беляев — еврей, его нынешняя жена (б.) как-то пьяная кричала про него — «он жид, он жид!»; ФФ трусит и отступает, ненадёжен. Надо создавать цепочки, нас перебьют, нужно ставить незасвеченных людей в изд[ательст]ва и т.п. (Пустые слова — мы этим и занимаемся.)
— Здесь — Кулешов очень похож, жена тоже. Он говорил, что ему заказана в «Пр[авде]» статья против Селезнёва, Кожинова и т.п.
— События со мной прояснились: нашим балбесам было дано указание на уровне Сенечкина от Севрука, Костаков жутко перепугался и стал действовать по-солдатски грубо. ФФ сильно перепугался, но уже с др[угой] стороны, он сообщил аж Маркову и выбрал удачную линию: это вызовет взрыв, ибо будет истолковано как расправа за 11-й номер. Разумеется, Марков его поддержал. Потом ФФ позвонил Лукичу, тот о моей статье отозвался почти положит[ельно], но сказал, что револ[юция] не только трагедия, но и праздник, как Л[енин] говорил. (Хорош праздник: пол-России уморили от ЧК и тифа, а вторую половину унизили, а «Т[ихий] [Дон]», конечно, произведение праздничное!) Лукич прямо посоветовал обратиться к Севруку, а уж в случае чего — снова к нему. Севрук явно встревожился (видимо, ФФ и Маркова пристегнул), стал врать, что ничего не знает и обратит внимание. Тут же к ФФ стал дозваниваться Сенечкин, даже домой вечером звонил и чуть ли не извиняющимся тоном стал говорить, что ничего не произошло и т.п. К нашим балбесам я даже не звонил, наконец, Котомкин просительно пригласил меня к Костакову в 4 часа; не могу, говорю, занят, давайте в три; «но он приедет специально, он на больничном, я постараюсь перенести» — тогда перезвоните — «да, да, спасибо» (он так и сказал, ничтожество: спасибо). Потом Осетров мне передал, что тот «обиделся», но через секретаршу пригласил меня 14-го в 11. Я пришёл и молча выслушал его сбивчивое объяснение, довольно смущенное, что ему-де удалось сокращение приостановить. Я очень холодно сказал об оскорбительности всего и моральном ущербе, он стал оправдываться и как мелкий плут намекать на бедного Котомкина. Потом зашёл я к бедному Котомкину к[оторы]й от всего насмерть перепугался, стал заверять о своём сочувствии моим взглядам, «но ведь понимаете, пишут письма о власовцах, о фашистах». Это всё сионисты, говорю, а мы должны и т.д., распёк беднягу. Теперь они-то уж побоятся меня задевать.
— Думаю, однако, что мне не следует широко рассказывать об истории с моим неудавшимся увольнением, хоть история и окончилась в мою пользу: люди типа Гусева— Десятерика могут пугаться иметь со мной дело. Для определения шайки Бровастого придумал замечательное имя: Иноземцев— Агентов.
— Москаленко призвал меня к себе. Он очень стар и даже старчески дряхл, но подтянут и красив, обаятелен. Едва слышит, его адъютанты орут немыслимо, меня он, кажется, даже не услышал. Вспомнилось, что о нём будет писать «Огонёк», он попросил Софронова в авторы меня, тому бы согласиться, ибо из героев войны только он один в действии остался, ибо, он сказал, Чуйков, Баграмян и Ротмистров в госпиталях и совсем плохи; никто бы не посмел указывать Маршалу об авторе, но пока Толя, старый жулик, меня отклонил: надо, мол, человека его, Маршала, уровня, предложил Чаковского («я его не терплю», — сказал Маршал), Карпова («я смотрел его книгу о войне, она никуда не годится»), Стаднюка («он всё переврал»), а потом стали думать о Жилине («его в армии не любят») и о каком-то академике. Выходит, я должен написать для кого-то текст. Что ж, я сделаю, хоть и обидно. Пожаловался Высоцкому, тот даже огорчился, сказал, что поговорит с шефом («может быть, он устыдится», — сказал Серёжа; не думаю). За это я попросил у помощников подписать у Маршала предисловие и позвонить в Воениздат, обещали. Попутно Маршал рассказал, указывая на фото своё с орденами: у меня нет ни одного ордена за старость, все боевые; когда мне исполнилось 50, я предложил отправить в Корею МИГ-17 и 130-мм пушки-зенитки, Сталин сказал: «М[оскаленко] хороший генерал, но плохой дипломат», ничем не наградили, перед 60-летием я повздорил с Хрущёвым, а когда ему напомнили, он сказал: «Ну и х.. с ним, пусть пьянствует в одиночку». Похвалил Огаркова, сдержанно отозвался о Куликове.
— Заходил вдруг Залыгин, очень хвалил Крупина, будет писать о нём в «Л[итературной] г[азете]», о Кожинове отозвался сдержанно, но не бранил (его суждения на этот счет — самоуверенная серость). После славный Саша Карелин сказал (у него очень гибкий и артистичный ум, не хватает немножко глубины и образования): он бы вместо разговоров дал бы вам 5000 и сказал — отдадите, когда сможете. Верно, эти кулаки и копейки не пожертвуют, хотя и миллионеры, просили же за меня у Углова и Проскурина.
— Фост: Германия всегда имела блестящую армию и проигрывала, когда воевала с нами. С Семилетней войны мы полтора века не воевали с немцами, и за это время обе страны превратились в могучие державы. Потом начали воевать и их разгромили, и нас обескровили.
— Бровман Григ[орий] Абр[амович] — мой сосед по столу: как-то с писательской группой был в Краснодаре, поехали в Тимашевскую, жили в гостинице, а там уборная во дворе, но есть запертые апартаменты, с уборной, ванной и задним ходом во двор — это для Медунова, им объяснили, когда он приезжает, к нему водят девушек, многие, ему рассказывали, даже обогатились. Мы с ним имели короткий, но напряжённый разговор. Я сказал: нужна чистка партии, если мы большевики, а не слякоть. Он: но было решение более не проводить чисток, а потом — каков же критерий? Я: честный и вор, а решение можно принять любое.