<... >
— Порой одолевают мрачные мысли. Заколодило, можно предположить даже — навсегда. Тогда чем заняться, да и как семью кормить? Ну, переиздали Шолохова, вроде пойдут Брусилов с Макаровым, а потом, на шестом десятке, что буду переиздавать? Сборник статей вряд ли удастся где пристроить. Путеводитель по Ш[олохову] мне написать не удастся, не лежит душа, надоело. Меня часто спрашивают: чем занимаетесь? Я отвечаю уклончиво. Но ведь занимаюсь я внутренними да мелкими статьетешками. Рукопись о Нём лежит без движения, возможности издания в ближайшем будущем исключены. При существующем порядке вещей никто меня на службу не возьмёт, побоятся. Тут даже возможный уход Севрука ничего не решит, должен быть жест сверху, а на это в нынешнем раскладе нечего и надеяться. Вот у Журавлёва возникла идея, чтобы я занял его место в «Нашем». Поколебавшись, я разрешил ему от своего имени прощупать, и что же: <... > Васильев и ничтожный Кравцов мнутся; ясно, они побаиваются работать со мной («все знают, вы генерал», кричал мне Журавлёв). Какие-то странные доброхоты хотят сунуть меня в Ленинку, там служба от сих до сих, бабы, склоки, но всё равно соглашусь, буду хоть ближе к книгам; впрочем, и тут не возьмут. Всё это, конечно, суетня, а не прямой путь, как раньше: серия, журнал, писание больших и известных книг, связи с людьми, надежды, борьба на всех доступных уровнях. Но сбили. Дважды я обдумывал обострение: после фальшивки «Лит[ературной] Р[оссии]», чтобы подать на неё в суд, ибо на Секретариате меня никто не порицал — воздержался, ибо за спиной маячили вызов к Бобкову и Иванов; потом по поводу Кочемасова, ибо на Президиуме обо мне речь не шла — не решился, ибо это было сразу после Лефортова и перед судом. В обоих случаях они могли бы на меня нажать, если [бы] захотели, и больно. Кроме того, подобные скандалы сразу же отнесли бы меня в число полуреволюционеров вроде Яковлева, а пока я всё же сохраняю репутацию несправедливо (или справедливо!) уволенного чиновника. Но чиновника.
— Назаретский (О. Генисаретский) служит в какой-то социологической конторе по культуре. В Москве 300(!) дискотек, вход по 3 рубля, а там «коктейли» в ту же цену, обалдевающая «музыка» и т.п. Администраторы по большей части из них, а обслуживающая шваль — русские. Не попасть, «престижность», рвутся. Внутри есть маленькие зальчики для избранных, один такой называется «Дилижанс» (это в «Минске», где большой зал для простых). Это поветрие пошло по всей Руси, даже в Великом Устюге есть, в глухом вологодском городишке, где давно нет масла, но есть коктейли. И всё — под знаком ЦК ВЛКСМ, зато играют только западные шлягеры, и какие! Кто принимал решение, кто подписывал, согласовывал, предлагал, кто попустительствовал?! Эх, добраться бы, потрясти дурней, какие бы сведения открылись.
— Шевцов написал 22 июня письмо Андропову по поводу Ливана: почему молчат наши Эренбурги?.. почему молчит наше телевидение, которое в народе уже называют «тельавивдение»?.. почему мне и моим товарищам Сорокину и Серебрякову не дают возможности выступать против сионизма?.. почему не проводят митингов трудящихся?.. И вот позвонил ему 5 авг[уста] Потёмкин (из культуры) и сообщил, что Андропов письмо получил и благодарит его, а дальше «закрыл письмо», ласково пожурив за преувеличения. Сам-то Шевцов заметил, что митинги пошли позже. Ну, видимо, не он один писал.
— А уже в начале XXI века станут писать о «круге авторов ЖЗЛ», как пишут ныне о круге авторов «Современника». За 10 лет вышло более 90 книг пятнадцати авторов: Чалмаев, Михайлов, Семанов, Лобанов, Жуков, Лощиц, Селезнёв, Петелин, Тяпкин, Яковлев, Кузьмин, Пигалёв, Агарышев, Кардашов, Чуев. И все (все!) книги имели громкую известность, переиздавались, имели широкий отклик в печати, вызывали споры и скандалы. Это целая эпоха. А ведь из 15 вывел в план я 14, за Селезнёвым лишь Кузьмин, да и то перешёл к нему по наследству.
— Евсеев: «Будь осторожнее. Будь осторожнее!» — Да я и так ничего не делаю.— «Всё равно будь осторожнее, чтобы тебе камень на голову не свалился». Вот провокатор проклятый. Он за день до 6 августа назвал мне место ссылки Иванова — Рязань. Что ж, с ним обошлись мягко.
— Казимеж: дано указание не упоминать Кащея и его работы. Бывшего помощника Кащея хотели было направить в «ВИКП», но потом его вдруг взял к себе. Андропов, и тоже в помощники. Поразительно. ЮВ всё же интересный человек, это ясно. Казимеж говорит, что у него плохое здоровье. В Краснодаре арестовано 300 чел[овек].
— На московских вокзалах — сонмища людей; теснота, духота, спят на газетах на грязном полу, множество детей, и грудных — капризничают,плачут бедняжки. И так каждый день и каждый год. И ничего, совсем ничего не делается! А ведь можно же скамейки поставить, нары соорудить — мало ли что! И рабочей силы не надо, обратись только к томящимся от ожидания людям: подсобите, ребята. Подсобят, и охотно. Но ничего подобного. Народ терпелив и привычен, стёкла начальникам не бьёт, а с них высшее руководство не спрашивает. Напротив, спросят, если что-то предпринимать начнут. Проклятое, гнилое брежневское время — эпоха лодырей, воров и предателей! Неужели с ними не поквитается история?! Ведь поквиталась же со «старыми большевиками» и (менее жестоко, да это и не нужно) с бериевскими палачами. Нет, не может быть, чтобы они спокойно сдохли на своих воровских усадьбах!
— Снятие Медунова вызвало всплеск разговоров обо мне. РВ тут говорит: мне сказали, что дела ваши поправились. Это почему-то общее мнение. Казимеж сказал, что меня снимал Александров. Передают ещё легенды, вроде того, что министр спросил меня после освобождения от должности: СН, за что же вас освободили?.. Эта вспышка разговоров обо мне тоже не очень, дела мои никак не изменятся, а это опять вызовет толки.
— Осипов Валя всё же молодец: вынудил уйти Грибанова, у к[оторо]го сын уехал в Израиль (придрался, что тот полгода не говорил), на пенсию отправил. А ещё заставил переделать переиздание Гейне и Эренбурга, убрав из них «сионистские» тексты. Право же, он долго не усидит!..
— Вечером в понедельник (2 августа) мне позвонили, что в партком СП пришло на меня частное определение. Я прочитал: производит по первому разу шоковое впечатление, что и произошло. Кочетков: тебя исключат, хорошо, если оставят в Союзе, в нашем парткоме и организации масса евреев, кот[орые] тебя ненавидят, ищи поддержки на самом высоком уровне, добивайся пересмотра дела, съезди к Шолохову. Стаднюк перепуган, испугаются Алексеев и другие, бумага на контроле в орготделе ЦК, в горкоме прямо требуют твоего исключения из партии и СП. Я успокаивал его, но подействовало мало. Удалось добиться лишь оттяжки и поджидания Ф. Кузнецова, создадут комиссию парткома с Петелиным во главе, хотя тот и отказывается, ему неудобно. Всмотревшись в текст, увидел там массу юридических изъянов, и грубых. Ясно, что бумага готовилась на Лубянке, и именно как политич[еский], а не юридич[еский] документ, а судейские просто подмахнули: ваше, мол, дело. Подготавливаю протест. В парткоме буду строить свою защиту так: провокация, оговор такого рода — отголосок 37-го года, «Вече» я признаю, но ведь за слушание «голосов» не карают, а мне приходится читать всякое (ошибочку я сделал тогда в Лефортово, надо было ничего не говорить, кому?!). Итак, каяться я не буду, предстоит борьба, они сами меня заставили сделать выбор. Может, и самоутешение, но им тоже не легко станет меня исключать — скандал возникнет неизбежно, а это. Главное, что я очень нервничаю, ничего не могу с собой поделать, хотя страшно много и быстро работаю. Давление 160/110, это прилично. Да, не дают покоя! Плохая история, что и говорить. Задержат «Бр[усилова]», не переиздадут «Мак[арова]», статейки все остановят, даже на рецензию ничего не дадут, побоятся (да и понятно!). Ничего, переживём. 2 % есть, запасы есть, год продержимся, а там.
— М.Т. Палиевский: Суконцев-младший попался в Краснодаре на шантаже завмага, вёрстку липовую ему показал и потребовал 30 тыс., его и другого еврея взяли, но потом, тому дали срок, а Суконцева выпустили. Рожа впал в младенчество, всё время смотрит телевизор, вдруг велел Глебову дать Народного, потом посмотрел «17», дал всем награды, а в девку, игравшую радистку (и бывшую жену Миронова) влюбился, звонит ей домой. Юлиана [Семёнова] из списка вытащили, ибо он попался на бриллиантах, его отозвали из ФРГ, но после награждений он устроил страшный скандал, пробился куда-то, «Современник» поставил его пьеску, премьера задержалась на 20 мин[ут], а потом явились с Юлианом Андропов и Щелоков. <...>
— Евсеев: Не слыхал, нет. Ну, это чтобы ты сидел тихо, был паинькой. А ты скажи, что другие уезжают, и ничего. (Обратил я внимание, что в своих сочинениях он никогда не употребляет слова «масоны» и даже говорил не раз, что нельзя за эту тему браться легкомысленно и т.п.; примечательно, ведь они к разговорам о сионизме привыкли и вроде не очень их боятся, а от масонов их воротит.)
— Т. спросил меня: чем же ты им так насолил? Ясно чем: они не боятся разговоров, даже опасных, вот Кожинов, Бородай, другие наговорили много очень для них неприятного, но ведь не трогают, а мы соединяли в себе слово и дело — вот суть. Пресловутая свобода слова в Америке есть, а толку?..
— А всё же странное дело! Это похоже на месть: вот тебе. Но зачем? Ведь если они хотят моего публичного наказания, то в любом случае это вызовет скандал. Или им это и нужно? Опять же странно, это полностью противоречит нынешней политике в области идеологии: никакого шума, никаких крайностей, у нас всё хорошо. Да и бумага составлена невероятно грубо, с натяжками, с очевидным пристрастием. Или это прицел на будущее: опорочить меня, моих единомышленников, взорвать очень влиятельную и очень сильную моск[овскую] писательскую организацию?.. А может просто глупость и злоба какого-нибудь Губинского или повыше? И это возможно.
— Петелин спокоен и беспечен, но он, к сожалению, глуповат, может и не понимать многого. Но прям и благороден, это бесспорно. Он, оказывается, выдвигал меня в замы. Да, жаль, сорвалось, это бы разом открывало новые пути. Вот почему, в предвидении этого и появилась бумага!