Когда сели за стол, я сказал о том, как Литинститут многих безошибочно соединяет: Толик, когда приехал, пил и вовсю бегал за девками, мы же с B.C. старались его от всего оградить. А когда он начал дружить с Людой, я в первый раз за него порадовался, она всегда казалась мне замечательной девушкой – веселой, самостоятельной, умной и предприимчивой. Вот, собственно, за Литинститут, который их соединил, я и поднял стакан с минералкой, сейчас говорят: поднял тост. Встретились на этом пятачке в центре Москвы парень откуда-то с Дона и девушка из Москвы, и не только встретились, но и поженились. Может быть, это самая толковая свадьба, из состоявшихся за последнее время в Москве.
Итак, приехали в загс. Люда была замечательно одета – никакого специального белого платья, никакой фаты, только в красиво причесанные волосы вплетена белая веточка, намекающая на свадьбу. И самое замечательное – они взяли в загс своего, прижитого вне брака, ребенка. Это было так трогательно – они стояли друг возле друга, а теща держала четырёхмесячную, в красном комбинезончике, Варвару, которая, кстати, ни разу не пикнула.
Когда мы с Анатолием подходили проверять документы, какая-то предприимчивая дама-регистраторша спросила: вы как будете, с музыкой или без? Наше удивительно бедное, никчемное государство даже не может в таком деле установить символ равенства, унижает людей различного социального достатка. «А сколько стоит с музыкой?» – спросил я. «Семьсот рублей». Уже столько было потрачено, но я вынул 700 рублей и заплатил. Когда проходил акт регистрации, я увидел за ширмочкой двух пожилых скрипачек, а кто-то невидимый играл на музыкальном синтезаторе.
Зажгли камин, который мы зажигали только при встрече с китайцами, а возле него стояла коляска, в которой (ни гугу) спала Варвара. Со стороны Люды было две школьные подруги, замечательные девки, разыгравшие какой-то конкурс – команда мужчин и команда женщин должны были замотать в рулон туалетной бумаги (это называется «сделать мумию») жениха и невесту, кто управится быстрее. Мужчины выиграли. Немного танцевали. И никакой пьянки, никакого шума. Володя Рыжков, глядя на красивых высоких девушек, страдал. Выпили и у памятника Герцену шампанского, съели по шашлыку. Хорошая свадьба, с результатом – лежащий в коляске ребенок. Можно только порадоваться за них. Всё закончилось часам к трем.
Несмотря на все мои колебания с поездкой, B.C. сварила мне на дачу супа, который я и повёз в термосе.
12 декабря, воскресенье. Еще в среду или в четверг В.П. Смирнов дал мне почитать книгу С.П. Яковлева «На задворках «России"». «Россия» в данном контексте – это кинотеатр на Пушкинской, в доме, примыкающем к нему с обратной стороны, находится журнал «Новый мир». Сейчас этот кинотеатр – «Пушкинский», раньше был «Россия». Сейчас, как выяснилось, первый этаж журнала отошел под казино «Каро». О публикации каких-то материалов Яковлева в одном из ленинградских журналов я уже слышал, будто бы там немыслимые подробности. Но никогда не думал, что целиком вся книга так увлекательна и захватывающа. Я-то ждал, в общем, сплетен, разных разговоров, но оказалось – это стремительная, наболевшая книга о нескольких последних годах редакторства в «Новом мире» С.П. Залыгина.
Незадолго до его смерти я разошелся с ним, как будто кто-то незримо стоял между нами, а раньше, смею сказать, я был любим С.П., он везде брал меня с собой… Но вдруг что-то разделило нас, и сейчас я понял: разделило это жуткое окружение в журнале.
Книгу пересказать нельзя, ее надо прочесть. Во-первых, здесь ряд интересных портретов – не злых, даже не безжалостных, а лишь грустно-точных. Это и наш Руслан Киреев, который явился передо мной в новом качестве, менее добрый и менее отзывчивый. Оказывается, он, как и в случае выборов меня ректором, баллотировался на пост главного редактора, и опять, как и тогда, оказался неким «бревном», как принято говорить в политической терминологии, – в некий момент он снял свою кандидатуру с выборов. Есть портрет и Василевского. Милый мальчик, играющий всегда только в одни ворота – в свои.
В этой книжке, которую я неотрывно читал вечер субботы и всё воскресенье, есть много ответов на вопросы, на которые сам я не мог ответить. Например, почему журнал стал таким плохим после смерти Залыгина, да и во время его болезни, когда он был еще жив? А это всё «групповщина», как говорил С.П., «православные евреи». Я получил ответ, почему бездарный роман Михаила Бутова оказался удостоенным Букеровской премии. И почему журнал почти перестали читать, и этот когда-то лидер нашей «толстой» журналистики стал проигрывать «Нашему современнику». И это наша интеллигенция! Боже мой, какие невероятные интриги происходили на задворках «России»! С некоторым восторгом я воспринял так называемую «бухгалтерскую ситуацию». Выяснилось, что она была близкой к той, что случилась и у меня – с наездами, звонками, револьверами. Только там два раза людей чуть не убили, и я порадовался, что сумел обойти те сложности, которые С.П. Залыгину обойти не удалось – я не дал втянуть себя в сговор, в «черную кассу» и проч. и проч. и проч.
Особую роль в книжке занимает портрет самого Залыгина. Я хорошо помню его рассказы, его живость, ясный быстрый ум, и меня поразило поведение старого человека. Как часто старость диктует эту линию практического одряхления и экономической немощи. Я дал себе слово, что в такое положение не поставлю себя никогда. Сколько же Сергей Павлович проиграл, пытаясь выговорить себе право, как бывший главный редактор, два раза в месяц воспользоваться машиной редакции для поездки к врачу. И это жизнь нашего выдающегося русского писателя на фоне журнальных прихлебателей! Вспомним и такой эпизод – как С.П. умудрился недоглядеть, как он жаловался потом Г.С. Костровой: дескать, за его спиной прошла рецензия Марченко на книгу Есина.
Ну, по крайней мере, можно порадоваться, что в лице нашего выпускника С. Яковлева (все-таки не зря мы кого-то учим, воспитываем, и эти воспитанные нами редакторы получаются как люди) эта новомировская «общность» получила свою оценку и отпор. Теперь с этим пусть и живут, миленькие. Хватит ли у меня сил и умения когда-нибудь позже, когда меня перестанут захватывать сиюминутные замыслы, написать что-нибудь подобное, показать, чем тут живут люди? Ведь какие фигуры.
Вечером посмотрел материал Игоря Каверина. Опять все совершенно гладко, местами написано просто виртуозно и с такой верой в собственную гениальность (а талант его лишь в том, чтобы складывать простые слова), что диву даешься. Причем, судя по тексту, он увлёкся большим полотном, где ему являются и Данте, и Петрарка, и Ронсар. Мне совершенно ясно, что художественно как писатель он не состоится, в лучшем случае выйдет такой новеллист мелких форм. Его во что бы то ни стало надо переориентировать и ближе к жизни, и ближе к журналистике. Если бы он имел верное чутье, возможно, из него получился бы замечательный журналист, а сейчас у него нет мысли, нет чувства… Дай Бог, чтобы я ошибался. Что завтра говорить на семинаре?
14 декабря, вторник. Особенность моей памяти: я плохо помню собственные тексты, то, что уже сделано и отработано, чего не нужно уже держать в голове; зато отчётливо помню ощущение (именно ощущение!) деталей, необходимость действия, собственные долги, которые надо платить. Накануне, ложась спать, я наконец-то внимательно просмотрел вторую часть книжки «Власть слова», стал проглядывать текст. Что же такое в этой «Стоящей в дверях», что так хвалит b.c. и всё время упоминают другие? Я как бы её забыл, но открыл – и залпом прочитал полповести. Боюсь, что так уже писать не смогу. Недаром за эту повесть получил премию, а если бы это было еще при советской власти, при тогдашних оценках и критериях – не идеологических, а художественных – эта вещь сделала бы меня архизнаменитым. Эта повесть была совершенно неожиданной, после «Имитатора», для нашей демократической общественности. Да и сейчас – какой прочувствованный монолог героини, этакой Аллы Пугачевой из народа! Прав был Лобанов, оценивший тогда эту повесть.
Кажется, еще в воскресенье или в субботу на дачу по сотому позвонил Волгин. Фонд Достоевского готовит конгресс «Русская литература в контексте мировой литературы», и надо обязательно выступить на открытии. Вот с этой обязанностью – выступить, которая засела во мне как гвоздь, я прожил субботу, воскресенье, понедельник; пришел на работу во вторник, провел семинар.
Собственно говоря, с семинаром все было ясно: мое прежнее отношение к Игорю Каверину не изменилось. Игорь навёл на семинар несколько своих приятелей-интеллектуалов, которые должны были присутствовать при его торжестве и разделить с ним восторг. Я устроил традиционный опрос, во время которого какие-то вещи уточнил, тезисы записал на доске, поднял самого Игоря, заставил его объяснить, о чем он пишет и сколько. Мне очень важно было, чтобы ребята не пользовались моими поделками и не учуяли, что я сам думаю об этом, а выразили бы свое мнение самостоятельно. Игорьку досталось от Упатова и за язык, и за западную модель, и вообще всё прошло так, как я и предполагал. Даже Паша Быков, не так уж критически настроенный в предварительном разговоре со мной, во время этой дискуссии пришел к более определенным критическим выводам. Я только отметил, что в тех двух главах, которые Каверин написал о своем дяде и его квартире, проскользнула жизнь, и возникло что-то интересное, что могло бы далее развиться. Но претензии Игоря фантастические – он пишет «шедевр», не замечая, что когда конструирует свои «видения» – в них узнаются лекции Пронина, лекции Стояновского, все вторично.
В общем, семинар закончился, и меня опять ударило – надо составить для выступления на конгрессе какую-то речь. Мысли собирались медленно, но некое предчувствие проблемы и своего акцента в этой проблеме у меня уже возникло. А дальше всё просто. Дальше приходит из своего скворечника на втором этаже Е.Я., и, когда диктую, я внимательно слежу за её лицом: выражает ли оно одобрение или нет, иногда я с ней советуюсь. В этом отношении все писатели – ученики Гоголя: им всегда интересно мнение тех, кто их набирает или переписывает. Речь написали, две с половиной стран