и записки о принципах этого отбора. Надежда, что Н.В. это дело все-таки добьет.
Днем ходил в Авторское общество, видел Веру Владимировну и Сашу Клевицкого. Кажется, он ежедневно ходит в РАО и все время пьет чай у Веры Васильевны. Меня удивляло, что после первых перезвонов, он вдруг замолчал. В свое время я придумал ему сюжет мюзикла по рассказанному им же случаю о неких бандитах, которые жили у него в студии. Я поговорил с Демахиным, рассказав ему идею и даже план либретто, и решил двух авторов соединить. И вдруг, когда я объявил Саше, какого нашел ему парня, он мне говорит: а я нашел другого автора. Такой Одессой вдруг на меня пахнуло! И опять вывод: никому ничего не рассказывай!
Вышел перевод моего «Имитатора» на китайский язык. Замечательно сделана обложка: на белом фоне фигура полноватого, почти в сюртуке из Х1Х века, джентльмена, наверху заголовок на китайском, а внизу он же – кириллицей. Слишком удачно начинается год, надо ждать неприятностей.
Обедал с Б.Н.Т., Ужанковым и Стояновским. Говорили об интернете, защищали его «безусловную новую ценность». А Надежда Васильевна рассказала мне, что сегодня Александр Иванович залез в него и ничего не нашел. Все доказывают, как у них теперь хорошо и как раньше было плохо. Посмотрим.
Вечером заехал к Андрею Мальгину, который зовет меня в Египет на пару дней – в «Аэрофлоте» скидки. Говорили о Куршавеле, здесь новые подробности из «Известий», и о новых книгах. Андрей показал новый двухтомник Сергея Чупринина. В разделе «Дневники» есть фраза и про меня, естественно поносная. Я воспринял ее даже с благодарностью.
16 января, вторник. Проснулся в каком-то беспокойстве в 4 утра. Сначала для успокоения читал что-то, взяв с полки краеведческое, потом принялся за старые дневники Виктора Лихоносова в юбилейном «Нашем современнике». Наконец, решил все же выяснить, откуда взялось это ощущение тревоги. Недаром какое-то смутное чувство возникло меня, когда забирая в пятницу в издательстве «Дневники», я прочел на обложке слова о книжной программе Москвы. Все оказалось не случайным. Еще в машине, пока ехал к Мальгиным, меня застал звонок от Васи Гыдова, который рассказал, что связался с отделом распространения «Олма-пресс», и там вдруг ему сказали, что они продавать, то есть распространять мои «Дневники» не станут, будто бы весь тираж у заказчика, значит, у Москвы. Не стану никого хулить, но здесь есть два подозрения: во-первых, тираж проще распределять по школам и библиотекам, и второе, что выпущен тираж, как в подобных случаях уже бывало, в малом числе экземпляров, а деньги, которые отпущены на большее, были истрачены и украдены. Естественно, буду разбираться, естественно, я человек подозрительный и себя за это виню.
Теперь одна выписка из дневника Лихоносова. Как я себя корю, что мне не хватает такой серьезности и такой возвышенной простоты. Это о наших писательских «переходах», это об объективности, это о нашем снобизме.
«Ты делаешь вид, что выходишь из компании Бондарева и Распутина, ну и, конечно (я знаю о твоей ненависти), вытираешь ноги об А. Иванова и какого-нибудь провинциального писателя-дуролома, но на самом деле исторически ты уходишь от А. Хомякова и И. Киреевского, К. Леонтьева, К. Победоносцева, В. Розанова, И. Ильина, Б. Зайцева и И. Шмелёва. Кто исторически в вашей новой революционной организации? Масоны-декабристы,террористы-народовольцы и вся так называемая передовая философия илитература: от Чернышевского до А. Рыбакова. Вот куда ты попал. Ты оставил нас, «реакционных», вечно виноватых рабов советского режима и обнял поэта-вертихвостку, написавшего вместо «Прощания с Матёрой» поэму «Братская ГЭС». Или ты забыл, кто что писал и прославлял в то время, когда В. Белов опубликовал «Привычное дело», а В. Распутин «Живи и помни»? Как же тыне можешь простить другу подпись под «Словом к народу» и прощаешь жуткие проклятия в адрес твоей России тем, кто теперь на тебя ссылается и хочет после учредительного раскольнического съезда выпить? Да не только выпить, аи поблагодарить с тонким мастерством за то, как ты «этого негодяя Распутина»отхлестал?! Что с тобой случилось, Виктор Петрович? Прости, но я думаю —виновато твоё безбожие. Ты в Бога веришь литературно, как-то от ума, хотяты в своей жизни страдал столько, что душа твоя только в Боге и могла бы успокоиться, отсюда твоя постоянная остервенелость (да ещё у Б. Можаева),какая-то несвойственная русскому большому писателю страсть казнить всё по-большевистски и обретённая под шумок славы привычка в е щ а т ь, ничего уже не говорить в простоте, а только для народа,для переворота системы, мессиански».
Вот еще что я вспомнил. Когда на Рождество был в храме Христа Спасителя, то бросились в глаза два расшитые царскими орлами кресла, стоящие за бархатной огородкой в центральном нефе напротив алтаря. Одно – для патриарха, другое – для его высокого гостя? Для президента? Для будущего царя?
Про запас еще выписываю две цитатки из Лихоносова. Все-таки утром его дочитал. «"»
«Вчера в газете »Труд-7 »его суетливое интервью: оправдывается, что был членом партии, верил в социализм ( »обманывался »)… Играл М. Нагульнова в фильме »Поднятая целина », Л. Брежнева, жаждал выцарапать звание Героя Социалистического Труда, и вот… Оказался наш бывший новосибирец… милым ничтожеством. Они, популярные,народные артисты, почти все оказались такими. Даже Нонна Мордюкова,Народная – распронародная». Это о Е. Матвееве, но, практически, кроме Дорониной, пожалуй, о всех обласканных.
»24 июля.Получил отпускные, то есть всё ту же зарплату да «лечебные», и на эти деньги надо прожить два месяца — за сентябрь зарплату выдадут лишь в начале октября.Илюша пойдёт в школу, а 2 августа у него день рождения. На всё нужны деньги. На жизнь Настиной семьи, на устройство газовой установки в сарае.Ещё много неустройства в Пересыпи. Никогда после войны человек не жил втакой тревоге за завтрашний день.
Как не вспомнить нищего Бунина в старости в Париже?И самый скромный и неплодовнтый писательне боялся пропасть в нищете».
17 января, среда. Вышла «Литературка» с моей статьей о Григоровиче. По сравнению с оригиналом в «Литгазете» есть небольшие сокращения, коснувшиеся цитаты из Пастернака, которая мне дорога, и описания, как Гостелевидение смотрело «Щелкунчика». Днем разговаривал с Леней Колпаковым, он сообщил, что статью на летучке признали лучшей за неделю. И тут же позвонила Галя Кострова, которая – Галя женщина чувствительная – сказала, что плакала, когда эту статью читала. Ну, там, действительно, кое-что сказано и о нашей интеллигенции, и о так называемой нашей жизни. Вот тройка пассажей на эту тему:
Вспоминая навсегда ушедшее время нашей молодости – а тогда, повторяю, тоже кое-что случалось: первый полет человека в космос, первый в мире атомный ледокол, пуск величайшей гидроэлектростанции на сибирской реке, открытие лазерного излучения русскими учеными, – мы не сможем забыть, с каким вниманием ловили все, что характеризовало интеллектуальное и художественное движение в мире. Выставка картин Дрезденской галереи, «8 с половиной» Феллини на Московском кинофестивале, знаменитый концерт Марлен Дитрих в прежнем Доме кино на Воровского, приезд Ла Скала с Монсеррат Кабалле, маэстро Абадо, дирижирующий хором и оркестром в реквиеме Верди, бродившие по рукам машинописные листы с переводами «Улисса» Джойса… Это мы сейчас говорим, что многое в молодости не прочли, не увидели, не услышали, и поэтому это в нас не вызрело. Но все же, сколько бы нам ни говорили про железный занавес, еще неизвестно, где и на чьей кухне интенсивнее варилась интеллектуальная и художественная жизнь. Да, так сложилось и так стеклось в мировом общественном сознании, но, если по-честному и по существу, спектакли Георгия Товстоногова имели для мирового театра не меньшее значение, чем спектакли Жана Вилара. А если в мировую литературу не вошли в качестве фетишей Валентин Распутин, Василий Белов и Федор Абрамов, а лишь Иосиф Бродский, то это завистливая нерасчетливость нашей интеллигенции в стремлении выдвинуть на престижные места только кого-нибудь из «своих». Но счастливая особенность мирового художественного процесса заключается в том, что «свои» часто, как говорится, не проходили. Так громоздкий резной антикварный шкаф может не пройти в узкую дверь современной постройки. Это надо иметь ввиду, когда мы рассуждаем о замечательном русском балетмейстере Григоровиче, в том же самом значении, в каком говорим о другом русском гении, Мариусе Петипа.
Я готов опять к аналогиям, потому что искусство балета так элитарно, так для публики таинственно, так трудно поддается вербальному анализу, его каждый раз хочется сравнивать с чем-то знакомым, но каждый балетный спектакль Юрия Григоровича, становясь событием в культуре, мы ждали, предвкушая открытия, с не меньшем волнением, чем новую повесть Василя Быкова, Чингиза Айтматова или фильм Бондарчука или Шукшина. Ничего не поделаешь – здесь особая варка того, что мы называем национальной идеей…
Вот где надо писать роман о строительстве собственной судьбы, и не говорите мне здесь о партийном руководстве искусством. Если в шестнадцать или в семнадцать лет Григорович закончил хореографическое училище, то почему уже в двадцать лет вполне успешный молодой танцовщик приходит в детский танцевальный кружок и ставит с детишками и подростками свой первый балет «Аистенок» на простую и достаточно иллюстративную музыку Д.Клебанова? Но только не надо о приработке, мы все знаем, сколько он стоил во дворцах пионеров. Не танцевал ли молодой танцовщик больше в собственном сознании? И не являлась ли потребность осуществлять «видения» большей, чем собственная жизнь и мчащаяся экспрессом «Москва – Ленинград» молодость? И тогда еще вопрос: значит, пока сверстники в философских бдениях на кухнях талдычили, как пономари, о затхлой атмосфере в театре, о слепом следовании традициям, то есть самоутверждались, успокаивая себя, новые принципы балета вместе с другим неравнодушным, но деятельным человеком росли и развивались? Дерзновение неотделимо от высоких духовных устремлений.