Эту свежесть мой организм почувствовал сразу же, как только я вышел на даче из машины: что-то закрутилось быстрее и менее печально. Так иногда едешь и мучаешься, потому что залили тебе в бак «паленый» бензин, а потом подзаправишься на хорошей колонке новьём, и машина опять резво побежала. Везде зелень, но весна какая-то потаенная, неуверенная. Столько предстоит земляной работы, может быть в смысле конечного результата и бессмысленной, но мне интересной. По дороге купил семена петрушки, огурцов, моркови и кабачков. Сегодня, конечно, всего посадить не успею, а завтра уже будет и поздно.
И тут же, на участке, меня ударило известием: умер в 42 года Андрюша, сын Татьяны и Валентина Матвеевых – рак поджелудочной железы. После него осталось трое детей.
Весь день провел на огороде. Вечером позвонил Вите: В.С. после диализа опять очень слаба, но температуры нет.
14 мая, понедельник.Утром поехал в МГУ на похороны Петра Алексеевича Николаева. Только что жил человек – и уже нет. Квартира его еще кому-то станет нужна, а вот огромная библиотека книг с автографами осталась без хозяина, и никому не будут нужны фотографии на стенах, предметы быта, которые были освещены смыслом только при жизни П.А.
Гражданская панихида состоялась в большом фойе на втором этаже, там, где клубная часть. Я пришел первым, когда катафалк еще не прибыл, и внимательно рассматривал зал, мебель, колонны. Вот уж где подходит название «дворец», так это здесь. Высокая степень продуманности соседствует тут с идеологией. По обе стороны роскошных, покрытых, как в Колонном зале, искусственным мрамором стен стоят крупные, в рост, фигуры Пушкина и Горького, а вдоль стены, выходящей к центральному входу, – бюсты классиков от Тараса Шевченко и Гоголя до Шота Руставели и Низами, всё соблюдено. Здесь невольно думаешь, как умела империя строить с любовью и на века и еще давать работу своим художникам. Какие все это были дорогие заказы и какое качество требовали худсоветы от исполнителей. Написал ли я, что вся эта скульптура из мрамора? Здесь невольно просятся сравнения. Уже сейчас от всех новых московских построек, в том числе и от банков, разит не искусством, а лишь деньгами. Думаю, с годами этот запах будет усиливаться.
На панихиде было немало людей, но не так много, как покойный, имевший многочисленных учеников, заслуживал. Студентов не было, гроб вносили рабочие. Не было на панихиде и ректора, как я ожидал.
Из хорошо знакомой мне публики, от писателей, были А.М. Турков и К.Я. Ваншенкин, чуть позже появился И. Волгин и простоял всю панихиду. Говорили Ремнева, Шанский, Гоц от института философии. Блистательно отсутствовали на похоронах членкорра Академия наук представители самой Академии. В одной из речей был рассказан эпизод выборов Петра Алексеевича. Вот она подлинная советская действительность! После того, как П.А. избрали полным академиком, к нему подошел президент Академии и попросил уступить место кому-то с нашего Кавказа – вмешалась политика. Конечно, при этом было обещано, что очень быстро президиум решит вопрос и П.А. снова станет полным академиком. Естественно, всё осталось без изменений. У начальства каждый день собственный Кавказ.
К сожалению, в речах было много слов общих, говорилось об особенностях покойного, которые хорошо известны: воевал, замечательный оратор, доброжелательный человек, откликался на события. Почти вне этого посмертного анализа остался интеллектуальный и научный подвиг П.А. Николаева – его словарь «Русские писатели XX века», так и не законченный многотомник «Русские писатели XIX века».
Конечно, я не мальчишка, но мне будет очень не хватать этого замечательного человека и собеседника.
Заезжал в издательство. Отвез « Пред…..» и книги.
Вечером был в больнице. Чуда не произошло: В.С.не поднялась. Если ей и становится лучше, то очень медленно. После диализа ее завтра переведут обратно в нефрологию.
Уже два дня читаю к конкурсу «Открытая сцена» материалы, связанные с Политковской. Меняется отношение к героине, меняется отношение к ряду событий: Чечня, Кавказ, телевидение. Всё прогнило, государством командуют из солдатской курилки.
К сожалению, перепутал числа: не пошел на экспертный совет и не открывал выставку экслибрисов, а обещал.
Ощущение, что пора сбавлять жизненные обороты. Пока В.С.в больнице, я, конечно, ничего не смогу писать.
О Васе Буйлове.
15 мая, вторник. Еще до семинара говорил с Апенченко по моему дневнику – в отличие от первого тома, второй, несмотря на ошибки, Юрию Сергеевичу нравится больше, этот «конечно, как ты и пишешь, роман». Про себя я подумал: нет, уже целый сериал, который не могу закончить. Рекемчук рассказал мне о статье в «Новых известиях» Этуша, который жалуется, что, назначив его после ухода с поста ректора художественным руководителем училища, ему дали не тот кабинет. У А.Е. было также соображение, что надо бы создать в институте пост президента. Но этого, в первую очередь, должен захотеть ректор. Мне и так хорошо.
На семинаре народ сразу разделился на две группы. Одни принимают то, что написал Вася, для других это мудрствование. С идеей мудрствования выступил Андрюша Ковалев, замечательный краснобай, который мало и скромно пишет. В своей пространной речи он вспомнил даже о переписке Шолохова, в том числе и со Сталиным. Боюсь, в его выступлении была неосознанная зависть к объему и глубине исследования Василия. Хорошо говорила Лена Котова. Ее мысль была простенькой: за год мы здесь нахлебались всякой маргинальной литературы, про подвалы и музыкантов, здесь же другие идеи и другое отношение к миру. С большим интересом я ждал выступления Антона Соловьева, вкусу которого иногда доверяю больше, чем себе. До этого мы с ним о работе Васи не говорили. Антон сказал, что это самая значительная работа на семинаре за год. Я тем не менее попенял Василию, что это его конкурсная работа, с которой он поступал в институт. А что он делает сейчас?
После семинара поехал в больницу. Сразу пошел в нефрологию, в ту же 54-ю палату, где В.С. лежала раньше. Но свободной там была лишь койка, на которой умерла Дина Ивановна. Каково В.С. на нее ложиться? На прежней койке В.С. крупная женщина, лет под шестьдесят. Кажется, она, как и покойная Дина Ивановна, инженер по профессии. Но с диализа В.С. еще не привезли. Не тратя времени, я побежал в хирургию и, благо захватил из дома красную диализную сумку, все перетащил на новое место.
Хотя я уже привык, что после диализа В.С. чувствует себя плохо, но здесь все было ужасно. Ее трясло, у нее не было сил говорить и даже открывать глаза. Померили температуру – 38, 5. Пришел врач, что-то укололи, температура снизилась сначала до 38, потом до 37.
По дороге домой заезжал в институт, где у меня стояла машина, и, оказалось, успел на памятный вечер Татьяны Бек. Народа было не очень много, но сидел Виталий Вульф, который уже выступил, что-то сказав между прочим и про меня. Последним говорил Сережа Арутюнов, как всегда, облекая все в нагруженные литературные формы. Среди необязательных деталей сказал и о своей роли рядом с Татьяной: некий мальчик-муж, мальчик-поэт. Нужны уверенность в себе и бесстрашие, чтобы сказать такое.
Такая стояла чудная погода, так прекрасен был наш институтский дворик. Посидел на лавочке с Евгенией Александровной. Музе сделали операцию на ухе, она теперь ходит, как испанский вельможа, в большом воротнике раструбом. Е.А. передала пришедшую на мое имя открытку из Кисловодска. Это один из откликов на выступление по радио во время похорон Ельцина. «А не пора ли конкретизировать основное звено, за которое нужно ухватиться, чтобы спасти нашу культуру от судьбы североамериканских индейцев». Было еще чисто советское предложение организовать в газетах специальную рубрику и возобновить межбиблиотечный абонемент. Значит, и это рухнуло! Подпись – кандидат технических наук.
16 мая, среда. Утром взялся за «Литературную газету», в ней большой некролог, посвященный Петру Алексеевичу. Я подумал, что это расстановка сил в литературе с точки зрения газеты, ан нет, прислали из ИМЛИ, сказал мне встреченный в театре Леня Колпаков. Кроме академиков и крупных чисто филологических имен, поименованы и все руководители институтов, имеющих отношение к литературе, отсутствует только Литинститут. А из писательских имен лишь Ваншенкин, Распутин, Есин. Не почувствует ли себя кто-либо из наших институтских болезненно ущемленным?
Вот я и дожил до того, что охраняю чужое самолюбие. Два дня назад наша библиотека одумалась, что в свое время не вывесила знаменитую статью Туркова, прополаскивающую рыцарственное самодержавие. А.М. формально наш преподаватель, значит статью надо было вывешивать. Спохватились, что здесь падет некая тень, засуетились. Я, услышав об этом, через Надежду Васильевну передал: «Уже поздно, не надо, мы имеем дело со студентами, неправильно могут понять». В святилище надо охранять алтарь и мифы первосвященника – это внешний мотив. В коллективе и так напряженная атмосфера, я не хотел бы, чтобы она усугублялась. Вспомнил вчерашний разговор с Рекемчуком. По его мнению, институт сейчас находится в пиковом положении.
Съездил в больницу. Жар у В.С. спал, вчера, после моего ухода, она даже разговаривала с соседкой. Я смог ее посадить, и потом она сделала несколько шагов с моей помощью. Врач надеется, зная волю В.С., на лучшее, но я вижу, что запас ее жизненных сил иссякает, и есть опасение, как бы снова не вспыхнуло воспаление легких, с признаками которого ее и перевели. Моих надежд все меньше и меньше. Два чувства: невероятная жалость к В.С. – неужели она меня покидает? – и трагическая жалость к себе, потому что меня ожидает участь еще хуже и горше. Вот она, жизнь без детей.
Вчера после семинара Леша Антонов попросил меня прочесть его только что законченную пьесу «Пифагоровы штаны». Не могу привыкнуть к своему положению метра. В метро – от дома до «Бабушкинской» я еду семнадцать станций, из института чуть меньше – обычно пишу дневник в записной книжке, а здесь сил после двух семинаров уже не было, взялся читать пьесу. Закончил как раз на пути из больницы домой. Талантливый Леша человек и жалко, что пьет, хотя последнее не мешает ему прекрасно заниматься и вот еще и писать. Читал с интересом, новое здесь – участие в создании те