Утром, когда уезжал из дома в институт, вынул «Литературную газету» и уже в метро просто ахнул. То, что Юра Поляков сказал мне по телефону, а я хотя и серьезно, но воспринял не очень глубоко, посчитав за некоторое преувеличение, оказалось действительным фактом уже нашей русской литературы. Прямо на первой полосе помещен материал, созвучный своим заголовком с содержанием знаменитого стихотворения Андрея Вознесенского. И статья и стихотворение начинаются одинаково: «Бьют женщину!». Героем ее оказался тот самый Ваня, который со мною судился. Не могу не выписать начало. «Председатель Литфонда России, первый заместитель председателя Международного литфонда, преемник С. Михалкова на посту председателя Международного сообщества писательских союзов небезызвестный Иван Переверзин избил известную поэтессу Надежду Кондакову. Избил прямо в Савеловском суде. Избил на глазах изумленных истцов, ответчиков и служителей Фемиды. Избил буквально перед тем, как она, в качестве свидетеля, собиралась опровергнуть очередные измышления Переверзина о «ненасытных писателях», мешающих процветанию дирекции Литфонда». Дальше идет журналистская разводка, факты, многочисленные детали из жизни писателей и этого драчуна. Заканчивается статья следующим пассажем. «Кроме того, хотелось бы знать, как расценивают случившееся безобразие те, кто со странным упорством поддерживает Переверзина во всех его буйных начинаниях. А именно: председатель Союза писателей России В. Ганичев, первый секретарь Союза российских писателей С. Василенко, главный редактор «Нашего современника» С. Куняев…» Список не продолжаю, еще идет несколько фамилий…
Писатели поддерживают, как правило, не личность, а возможность что-нибудь получить…
Занятно, что мое переложение этого эпизода в институте вызвало огромный интерес у ректора. Я рассказал и о самом событии, и о статье перед самым началом ученого совета. Рассказал громко, не без садистских намерений, тем более что рядом сидел и В.И. Гусев, который тоже Переверзина поддерживает. Я все-таки из Исполкома, когда запахло Переверзиным, ушел, а Гусев-то остался. Вообще, странноватая организация Международное сообщество писательских союзов. Судя по моим собственным наблюдениям, она обслуживает лишь горсть привилегированных и начальствующих в данной организации не самых известных писателей. Но кажется, наш ректор какие-то добрые отношения с Литфондом имеет.
Из «Литгазеты» же, но из прошлого номера, один любопытный исторический факт. Видимо, до самого конца я буду копать и копать, разыскивая справедливость и заглядывая под благообразные маски былых героев. Вот и еще один, великий мудрец и пламенный коммунист.
«В 1990 году была проведена так называемая линия Шеварднадзе-Беккера, поделившая Берингово море между США и СССР. По подсчетам старшего научного сотрудника Совета по изучению производительных сил РАН Андрея Горохова, из-за просчетов, допущенных при том разделе, Россия ежегодно недовылавливает около 150 тысяч тонн рыбы. Что за прошедшие два десятка лет обошлось стране в сумму, равную 1,6 миллиарда долларов».
Наверняка со временем эта простенькая информация обретет и фактор личной заинтересованности.
Ученый совет проходил не в табельное время из-за отъезда ректора куда-то за границу. Он не любит об этом лишний раз никого оповещать. Вопрос был один: у целого ряда, чуть ли не у тридцати наших преподавателей заканчивается срок договора. Чтобы договор продлить, надо обязательно дать объявление в газету, не найдутся ли еще соискатели, а после выставить всех претендентов на тайное голосование. Обычно эта процедура оказывается пустой формальностью. В академической среде принято, что на штатное место никто претензий не предъявляет, чужаки выходят только на вакантные места. Но на этот раз на две должности, из чуть ли не тридцати, оказались два претендента. Один - это все тот же Николай Переяслов, о котором я уже писал и который кафедру не прошел. Переяслов метил на живую ставку Самида Агаева. Почему он оказался на совете, я не знаю, обычно такому претенденту говорят, что кафедра его не рекомендовала, и этого бывает достаточно, чтобы притязания закончились. Мне до сих пор непонятно, как человек, который готов вести семинар «поэзии, прозы, критики и драматургии», не пришел поговорить со мною, я бы смог ему объяснить стилистику института. Второй претендент - это преподавательница на договоре Ковалева, которую именно я вроде отправлял в свое время в Корею в университет и которая, отбыв там несколько сроков, вдруг решила пойти на живое место Надежды Годенко. Правда, Надежда попивала, пропускала занятия, дело это давнее, в прошлом году ее уже предупреждали, в этом году все повторилось, но все же, все же… тридцать лет в институте, своя . Если говорить об этом скользком моменте, то я полагал, что еще год-другой и утихомирится.
Естественно, оба голосования прошли вполне благополучно. Что касается Самида, то за него было подано абсолютное большинство голосов, единогласно, а за Надежду - один, именно Гусев, воздержался, зачеркнув обе фамилии, он у нас лояльный, а остальные проголосовали со счетом 16:4. Жалко было Мишу Стояновского, который вынужден был докладывать это абсолютно проигранное дело. Но все же и мое терпение заканчивается, и если в этом году ничего не изменится, то на следующий год я поступлю иначе. Собственно, Надежду спасло выступление Горшкова, который говорил об особом, литинститутском компоненте преподавания у нас стилистики. Надежда эту специфику, где часто анализируются работы мастеров, знает. На эту тему у нее недавно была написана работа. А потом об этом же говорил и я. Кстати, эту если не специфику, то «школу писателей Литинститута» первым выделил в одной из своих ранних книг Ю.И. Минералов. Целесообразнее перевоспитывать, чем менять курс. По Самиду пришлось снова выступить мне. Но здесь было проще.
11 июня, пятница.Опять нагрузился дипломными работами и уехал на дачу. Команда подъедет несколько позже. Утром звонил В.В. Сорокин, рассказал мне историю Переяслова, который учился у него на ВЛК. В то время Николай был священником и говорил, как покойный Солоухин в официальных инстанциях, с раскатистым нажимом на «о».
Утром, пока, не торопясь, собирался и очищал холодильник, услышал по радио занятную беседу двух литературоведов, прежде мне не известных. Они говорили о творчестве Потемкина. Памятуя, что чуть ли не всю зиму я слушал коммерческие объявления с рекламой новой книги Александра Петровича, я понял, что он делает последние героические и, почти наверняка платные, рывки, чтобы попасть в классики современной литературы. Для этого у него, казалось бы, все есть: и огромные знания современной жизни, и деньги, чтобы организовать себе досуг, за который мы, рабы литературы, платим здоровьем, горбатясь на работе, и возможность печататься в собственном издательстве, и распространение - но любви и признания цеха нет. Вспомнил я также и то, что совсем недавно в «Новой газете» видел большую статью - интервью с Потемкиным. Внизу странички мелким-мелким шрифтом было напечатано, что статья помещена в качестве рекламы. Подумать только, мы имеем бесплатно то, ради чего миллиардер готов заплатить большие деньги!
12-13 июня, суббота-воскресенье.Есть нечто общее, что объединяет не только эти два дня на даче, но и вообще мое здесь пребывание. Я ведь живу как-то особняком от своих гостей с их баней, с их застольем, купанием в реке, смотрением телевизора. Маша замечательно обо всех передачах, которые она смотрит, как мне кажется, неотрывно у себя дома, еще и рассказывает. Здесь я невольно вспоминаю В.С., которая всегда была неким моим «связным» с телевидением. Уровень, правда, другой.
О В.С. я здесь вспомнил не случайно, потому что все эти дни параллельно возился на участке и сам, и давал указания Маше и Володе. Володя постелил линолеум во «втором» тамбуре, Маша, как швейная машинка, без остановки полола кабачки и огурцы. Кстати, первые четыре огурца пошли на окрошку. Но, самое главное, сумел собраться и крепко продвинул книгу о В.С. Здесь пишу не на компьютере, как Дневник, а от руки, и картины нашей с нею молодости разворачиваются одна за другой. Но еще и все время, чередуя занятия, читал дипломные работы. Это уже, как в геометрии Лобачевского, некая третья параллель. Здесь работаю, постоянно формулируя на полях текста замечания, а на последней странице диплома еще и общие соображения.
Постоянно в этом случае думаю: а зачем я еще все это заношу в Дневник? Попытка ли это создать параллельную, литинститутскую историю нашей словесности или это крик по утраченному и расползающемуся времени и, собственно, расплывающейся жизни? А может быть, эта работа как-то внушает мне мысль о собственной значимости? Хорошо по собственному опыту знаю, что Дневник оттягивает меня от того, что мои студенты называют «творчеством», а я - дополнительной работой. Надо бы все это летописание бросить и дописать хотя бы эту книгу, но бросить не могу, распыляюсь. С.П. говорит, что современный человек должен различать приоритеты, а я не могу, скорее инстинкт нашептывает мне: продолжай жить, как живешь, и будешь жив, пока не выполнишь назначенный тебе урок.
Самая сильная из прочитанных работ - огромный стостраничный диплом Евгении Резниковой. Когда появляется хорошая работа, я не могу, хотя и все уже ясно, остановиться и дочитываю все до конца. Здесь несколько рассказов и сказки. Невольно здесь же возникает раздражение на Ю. Анашенкова: ведь знает, что норма 50-60 страниц, а сдает 100. Хочется задать и мастеру и дипломнице вопрос: что-нибудь принципиально поменялось бы, если бы в работе было на одну сказку или на один рассказ меньше? Не без некоторой претензии все это еще и названо - по заголовку, правда, одного из рассказов - «Работа неизвестного автора». Отдадим и должное - отобрал все-таки Резникову в свой семинар покойный Приставкин. Чутье на талантливых, но, как правило, маргиналов в творчестве у него было редкостное.
Замечаний у меня почти нет. На последней странице я написал несколько строк, теперь вот перепечатываю: «Есть, конечно, свой стиль, видение, интонация. Хорошие конструкции, знание черного быта, скорее как характерность очерчены герои. Для себя: почти у всех пишущих девушек в основе их писаний лежит циничный и безжалостный взгляд на жизнь». Работа, конечно, на фоне других, блестящая. Но, правда, здесь и возраст для прозаика немалый - 35. В объеме, втиснутом, конечно, насильно, я вижу усталость ожиданий… А слава все не приходит!»