Сергей несколько лет назад делал со мною интервью. Сравнительно недавно, что-то около года назад, встретившись в бывшем СП СССР на каком-то интернациональном совещании, он рассказал мне о некой русской школе в Гамбурге. Школа вроде бы работает, город дает помещение, оборудование, но по немецким законам вроде бы в подобных случаях нужно еще хотя бы символическое финансирование страны языка. Переписка с МИДом и Минобром идет уже несколько лет. Все пока безрезультатно, все тонет в яме текущих дел. Недавно по телевидению Сергей слышал выступление Михалкова, который прекрасно говорил о русской культуре. Сергей хотел бы отыскать его мобильный телефон, чтобы попробовать предложить, предполагая влияние Михалков на власть, что-то сделать для этой школы. Вечером, встретившись с Леней Колпаковым, - об этом чуть ниже - я попытался достать телефон. Леня сказал, что дозвониться невозможно, трубку берут секретари и помощники. Даже Поляков, редактор «Литературки», не смог недавно напрямую связаться с мэтром.
С Сарой говорили о мультикультурной политике в Европе, об университете. Сейчас вообще мало молодых людей, которые хотели бы заниматься русским языком. Мало и студентов, желающих связать свою жизнь с русистикой. Правда, в Ирландии русский сделался даже слишком доступным. Там сейчас 150 000 человек наших бывших соотечественников. Дания тоже стала охотно впускать к себе на постоянное жительство русских, не получивших соответственного гражданства в Латвии, Эстонии, Литве.
Позавтракали в гостинице, был шведский стол. Как с гостя, с меня взяли за завтрак 1100 рублей. Сара заплатить просто не дала. «Мне некуда девать русские деньги, которые мне выдали за билет».
Вечером Леня позвал меня на концерт Михаила Плетнева. Это опять было что-то грандиозное. Первым действием были «Леонора» Бетховена, симфоническая поэма Рихарда Штрауса «Дон Жуан» и магнетическое «Болеро» Равеля. Дирижировал гениальный Кент Ногано, и здесь главное - какое-то поразительное движение оркестра по определенному знаку дирижера. После антракта за пульт встал сам Плетнев, все первое отделение просидевший вместе со своим директором на первом ряду первого яруса. Тогда же я сделал вывод, что в Зале Чайковского акустика все же лучше, чем в Большом зале консерватории. На этот раз под руководством Плетнева, работавшего, как обычно, без партитуры перед глазами, наизусть, оркестром были исполнены «Вариации и фуга на тему Генри Перселла» Бенжамина Бриттена и собственно плетневская «Джаз-сюита». Впечатление неимоверное, публика в конце готова была хлопать хоть еще тридцать минут, если бы маэстро волевым жестом все это не прекратил - показал, чтобы оркестр уходил со сцены.
После концерта я попал еще и на фуршет - оркестру 20 лет. Всласть поболтали с Поляковым и Колпаковым, была еще жена Юры Наташа, но и поели тоже хорошо. Шашлык из семги был выше любых похвал, чего обычно на подобных фуршетах не бывает, еды и питья хватило всем. Просветленный и возвышенный искусством, поехал на метро домой.
6 ноября, суббота. Утром отправился на дачу грести листья, обрезать сучья и отсыпаться. По Киевскому со скоростью свыше ста км доехал за час двадцать минут. Начал читать огромную и скучную, особенно поначалу, работу Марка Максимова.
События дня. Избили до полусмерти корреспондента «Коммерсанта» Олега Кашина. Он в больнице, в искусственной коме. Как корреспондент он, в основном, освещал митинги, уличные шествия, деятельность диссидентов и т.п. Предполагается, что это месть за профессиональную деятельность. На Кубани в одной из станиц сразу вырезано 12 человек взрослых и детей. Это произошло в фермерском доме, но главной жертвой, на которую и было, видимо, нацелено все преступление, стал коммерческий директор одной из крупных ростовских фирм, торгующей подсолнечным маслом. И, наконец, третье - против депутата Госдумы Ашота Егиазаряна возбуждено уголовное дело по статье «Мошенничество». Егиазарян сейчас, и уже давно, за границей, возвращаться, чтобы себя защитить, пока что-то не собирается. По версии следствия, беглый армянин похитил деньги, выделенные на строительство гостиницы «Москва», и средства, предназначенные для возведения торгового центра на Рублевке.
Не могу не процитировать дальше «избранные места» из воспоминаний Леонида Иванова «Сборище гениев». Еще раз поздравляю его и редактора альманаха «Проза с автографом» Владимира Крымского.
«Кстати, то, что говорила поэтесса мужу, слово в слово, даже еще мощнее, но в узком кругу, повторял своей жене поэт Евгений Рейн:
- Я - гениальный еврейский поэт, а ты русская б…! (понятно, в пылу женам и не то отчебучивают; в Англии, вроде, до сих пор есть закон, разрешающий и лупить жену, но до одиннадцати вечера, чтобы не мешать соседям).
Рейн обычно не говорит, а вещает; громовым голосом произносит категоричные, рубленые фразы (они - как некие проповеди из загробного мира - их никто не смеет опровергнуть), но, будучи прекрасным собутыльником, громовержец, выпив и размякнув, уже выступает менее пламенно, позволяет спорить с собой, оговаривается - «на мой взгляд»; бывало, даже подтрунивал над своими первыми стихами - «принес Пастернаку уродливые стихи». Известное дело, выискивать в человеке плохое не так уж и сложно, гораздо труднее разглядеть хорошее, и ко многому в Рейне можно придраться (к примеру, на вечере современной поэзии расхваливал дюжину еврейских поэтов и при этом не упомянул ни одного русского), но позднее, на вечере памяти поэта Юрия Кузнецова, сказал:
- Двадцатый век начался с Блока, а закончился Юрием Кузнецовым».
7 ноября, воскресенье. Вот я и закончил читать Марка Максимова. Немножко вместо зарядки погреб листья, а все остальное время читал. Скучное, многословное сочинение с массой скрытых заимствований. Это опять очень начитанный мальчик, вторичный по видению, но вполне овладевший техникой. Даже кое в чем талантливый, наблюдательный, цепкий. Блестяще, например, пишет окружающее: пейзажи, натюрморты, обстановку, погоду. Ему бы, при такого сорта таланте, внимательно следить за действительностью и аккуратно ее аранжировать. Видно, что прочел Достоевского, и слава того, уже освоенная рефлексия, притягивает. Абсолютно уверен в своей неповторимости и гениальности. Некий Родя играет в шахматы со своим дядей, потом отправляется в путешествие, встречается с некой Аглаей, ее соседом мальчиком Васей, потом становится знаменитым, потом… Почему-то становится предсказателем, через много лет опять встреча с Аглаей… Две цитаты - из Мандельштама и из Пастернака. Вдобавок ко всему, эту повесть Марк Максимов пишет под псевдонимом - Марк Карналь. Мамина фамилия, что ли? Но восторги перед некоторыми абзацами Марка у меня были.
Имею я право, после некоторого занудства со своими учениками, побаловать себя и своего вероятного читателя нравами уже сложившихся писателей? Продолжаю представлять, чтобы в памяти затвердилась эта фамилия: Леонид Иванов, «Сборище гениев».
«Как-то в Пестром зале, кивнув на мужа И. Скорятиной (секретаря писательской организации), Передреев гаркнул:
- А это что еще за г…но за нашим столом?!
Супруг Скорятиной был тихим, скромным инженером - в тот вечер он просто зашел за женой и впервые оказался в литературном обществе; на столь хамские слова он только и нашелся, что плеснул кофе в морду поэту. Передреев сжал кулаки и вскочил, готовый ринуться в драку. К счастью, за столом сидел журналист и прозаик, автор исторических романов Юрий Федоров. Спокойный, немногословный, но четкий в высказываниях, он являл собой пример выдержки и такта и тем самым гипнотически действовал на окружающих; при нем редко кто позволял себе бесцеремонные вольности, не говоря уже о хулиганских выходках - не случайно все звали его по имени-отчеству, даже маститые литераторы (такая почтительность - исключение в клубе, где как раз панибратство, а то и открытое неуважение к возрасту и титулам - почти что норма). Так вот, этот Федоров в молодости занимался боксом и имел хорошо поставленный удар левой - тем ударом он и уложил Передреева на пол».
Этот отрывок выбрал я совершенно не из-за того, чтобы как-то опустить Передреева - очень хорошего поэта, я с ним не был, в отличие от персонажей предыдущего цитирования, знаком, но был знаком и с Инной Скорятиной, редкой красоты и доброжелательности женщиной, и с Валентином Скорятиным, ее мужем. Он, может быть, и был инженером, но также был очень хорошим и точным журналистом. Я с ним работал, характер он имел своеобразный, жестковатый, увлекался футболом, кажется, иногда вел по радио трансляции матчей и очень серьезно и дотошно занимался фактом смерти В.В. Мяковского, у него, кажется, была своя версия…
8 ноября, понедельник. В первой половине дня одним махом сразу сделал три дела: взял наконец-то подписанное Худяковым представление на орден, заехал к Бундину, поздравил его с днем рождения и подарил ему деловой портфель - он чиновник и писатель, пусть хранит ценные бумаги, а потом заезжал к Лене Колпакову в газету, передал ему для Неверова книгу В.К. Харченко. Затем мы с Леней пообедали в небольшом армянском ресторанчике «Виноград», и я вернулся домой.
Читал прессу. Порадовало, что Медведев вернул на доработку в Думу и Совет Федерации закон о митингах и демонстрациях, как неконституционный. В законе предполагалось, что заявку на митинг и демонстрацию не может подавать лицо, имеющее административное замечание. Это означало полное всевластие чиновника. И с наслаждением прочел рецензию на концерт оркестра Плетнева. Я пропускаю добрые слова, сказанные вначале о гениальном дирижировании Кента Нагано, этой мега- звезды, работающего с оркестром. Сердце корреспондента отдано Плетневу.
«Но особенно яростным оказалось совпадение музыкантов со своим худруком Михаилом Плетневым, исполнившим «Вариации и фугу на тему Перселла» Бриттена и собственную «Джаз-сюиту». С первого же звука дирижер и оркестр предстали как одно «тело», где каждый жест, дирижерская реакция тут же подхватывались и отыгрывались музыкантами. А на «бис» с масштабом, достойным Красной площади, был исполнен визитный номер РНО - «Славянский марш» Чайковского. И, положа руку на сердце, мало что может прийти на память, равное тому исступленному музыкальному союзу РНО и Плетн