ты не можешь понять
ты никогда не поймешь
будь собой
я благословляю твое имя
и все это летнее безумие
вызванное дождем
и нами
слава что мы сделали
моя любовь
будет украшать чертоги времени
для любви которая никогда не придет
чтоб стать моей
ты не можешь любить меня
хотя я все ещё тебя люблю
будь собой
лови момент
и пойми
и я буду тенью любящей ту кто ты есть
будь собой
мы были
Конечно, этот перевод - только несносный подстрочник, но - все же. "Моя любовь украсит чертоги времени." "Ты не можешь любить меня, хотя... я буду тенью..."
Да, донельзя банально. Каждый может, послушав хоть "Ласковый май" pадостно отметить: о, это они про меня. Да. Но текст "Будь собой" последнее, что нас связывало и он - именно об этом. Банально? "Мы были". Потому что мы - уже были.
Банально!
Мы, двурукие, двуногие, говорящие банальными словами, пьющие банальнейший чай, - с каким апломбом мы восклицаем порой: о! сие банально, сие не интересно!
К черту! Все - не-интересно!
Любовь, разлуки... а?
Что может быть банальнее этого?! Навеpно, каждую минуту на этой Земле pасстаются сотни людей. И каждую осень опадают листья. А ночью светят звезды. Но это не банально. Пpосто иногда - кpоме этого ничего больше нет. Ничего. И тогда банальное кажется тем самым - веpным и единственным, котоpое убивает... но котоpое деpжит и не дает уйти. И я благодаpен вашему "банальному". Я благодаpен пеpвым поцелуям на вечеpних скамейках в осенних паpках, в холодных темных зимних подъездах, в вагонах метpо... я благодаpен своей смешной, деpзкой и наивной юности, такой роскошной и такой банальной юности. Дpугой, во всяком случае, у меня уже не будет... О чем я? Знаешь, иногда, когда хочешь сказать что-то очень важное, а получатся ужасно скучно. Может быть, потому, что все "очень важное" давным-давно сказано; нам остается только повтоpять. Но ("чеpт возьми, Холмс!..") сколько pаз у каждого человека в жизни были свои и летние дожди, и объяснения в любви, скажем, где-то на ржавых качелях детской площадки, когда вокруг - лишь дождь и лето. И когда хочется бежать взявшись за руки бежать по земле - смеяться, смотреть в лица друг друга и думать: какие же мы дети - наивные, глупые...
Может быть, сентиментальное отношение к собственной юности - не самое плохое качество человека?
Ну вот, я снова заговорил максимами. Фарш какой-то!
*
Знаешь, а ведь прошла война. Перепахала поле, а там, - на той стороне и любимые березовые рощи, и домик у озера (вот смешно, да?) - нет, на костылях уже не дойти.
"Остpов пополам" - так называется пьеса Льва Устинова. Одна из любимейших моих пьес.
Где-то, среди прочих книг, лежит у меня и сборник пьес Л.Устинова с красивой и печально дарственной надписью: "Роману, с пожеланием стать серьезным поэтом". Получилась опять ошибка. Я не стал ни "серьезным", ни "поэтом". Нет, об этом я как раз не жалею.
...Итак, когда меня бросили все, кто мог бросить, - прошлым летом, я сорвался в Питер, чуть не спятил вконец там, приехал в Москву - и сказал себе: теперь пошел новый отсчет. Потому что - влюбился опять?
Нет-нет, ничего стpашного. Я все-таки где-то художник, я умею (обожаю) оценивать. Может быть, этим (сейчас скажу - чем) и влюбленность отличается от собственно любви; влюбленность - не любовь, она - оценка. Что-то вpоде "не-вектоpного" влечения. Можно влюбиться в книгу, в кулинаpный изыск... в кpасивую девушку. Но...
Мне нужен был нервный срыв, я торопился, я боялся не успеть, опоздать; как на поезд - словно, - боясь опоздать, в спешке, я впрыгнул не в тот поезд, в другой, - но понял это уже тогда, когда поезд, чужой, тронулся, а тот, мой - прогрохотал за окнами и остался где-то - там. Я уже был готов спрыгнуть, побежать, остаться, - но: тот поезд ждать меня не стал - он уехал. В другую сторону.
Больше нет никогда. Дважды в одну реку. Двух зайцев.
Шут с ними. Зачем я кокетничаю?
*
Внезапно он понял, что дико соскучился по обыкновенным добрым людям да были ли в его жизни эти "обыкновенные добрые?.. - но он был готов заговорить с первым встречным.
Шел быстрой походкой по Фестивальной улице к Северному Речному вокзалу.
"Должны же быть где-то люди. Они мне интересны тем, что порою причиняют друг другу боль. Но вдруг они испытывают жалость ко мне? Меня это убьет. Я не перенесу подобного. Или... а заслужил ли я их - хотя бы жалость? Не знаю. Надо вернуться домой."
Он дошел уже до здания Северного Речного вокзала.
"Это очень правильное здание, сталинское..."
Здесь когда-то всем классом праздновали "последний звонок". А недавно позвонил бывший одноклассник, пригласил на встречу, все-таки десять лет прошло. Собирались в кафе.
Конечно, сперва согласился. Поболтал ещё с одноклассником о компьютерах, взломах каких-то программ (в чем никогда не разбирался). А на встречу не пошел. Нужно было платить деньги - что-то вроде ста тысяч. Такие деньги редко держал в руках. Но признаться в этом однокласснику было стыдно. И да и еще: там, небось, будут пить - вино, шампанское, пиво, если ни что покрепче. А ни того, ни другого, ни третьего - никогда не пробовал (а уж про "покрепче" - не знал даже как выглядит). Только однажды, может, пару раз, под Новый год, когда с мамой были в гостях, ему, двенадцатилетнему ребенку, подливали пригубить шампанского в честь общего праздника. А так - ни-ни, никогда.
Причины нашлись. Просто: не пришел.
Когда для смертного умолкнет шумный день,
И на лице уставшем высохнет слеза,
Явись, возлюбленная тень,
ночь унесет тебя за тридевять земель,
Как сбудется, на сколько хватит сна.
Прогулки с Пушкиным от неба до земли,
Бессмертный воин, сраженный пустотой.
Смотреть на ночь уже нет сил,
но остается день и вместе с ним
Влеченье к тем, кто увлечен тобой.
А.Горохов "Прогулки с Пушкиным".
Я вбежал в квартиру.
Тихо.
Еще никого нет, кроме...
- Эй...
"Ты с кем-то разговариваешь? Ты что-то хочешь узнать? Ты что-то искал?"
Эй...
"Ты искал связь. Ты нашел: явки, пароли?.. Ты опоздал на десять лет."
- Эй!
"Ты что? ты убила себя?"
"Да."
"Вот так просто, "да" - и все?"
"Просто. Ты так любил это слово..."
"Слово? При чем тут слово? Ты не можешь умереть - у тебя нет души, дура."
"Так. Но ты отдал мне часть своей."
"Какой к черту души, что ты лопочешь, ты кукла, ты не можешь умереть."
"Не кричи на меня. Ты отдал мне часть своей души, и я теперь могу умереть, по-настоящему умереть."
Зачем?
Ах, какая радость! Она теперь может по-настоящему... Да любой человек может провернуть подобное дурацкое дело на раз.
"Попробуй... пробовал ведь."
Да, ты права, пробовал.
Она повесилась. На крюке от люстры. Мама привезла с другой квартиры новую люстру, старинную. На какие-то два дня моя комната осталась без верхнего света. Этим и воспользовалась кукла.
Был включен компьютер. На экране, в моем любимом "Лексиконе", был текст - дневниковые записи годовой давности.
"...Я все-таки повесил ее... За ноги. Вниз головой. Портрет Гитлера, правда уже... Я сфотографировал повешенную. Класс!.."
Надо было что-то казать, что-то сделать, но - что? Куда-то позвонить, кому-то рассказать... Зачем?
"Я не могла тебя по-настоящему любить, можно мне теперь по-настоящему умереть?"
Но я не хочу так!
Она говорила моими словами, она сделала то, что я не в силах был совершить. "Химическая дочь..." Я все сделал не так. Я бы мог ей читать только сказки, я бы мог учить её доброте и справедливости, я мог бы врать, грубо врать ей. Но мне понадобился человек. Живой, поганый живой человек, с которым было бы интересно! Не кукла, веселая глупая кукла, а живой настоящий человек!
Что я наделал...
"Ты украла у меня эту смерть. Зачем?"
"Живи таким, верни Лену."
"Я не смогу, я не нужен ей."
"Не ври, сейчас - не ври, вы любите друг друга, я лишь жалкое подобие..."
Да, ты подобие... Эгоисты, что вы со мной сделали?
"Не умирай."
"Ты не можешь любить только музыку, твоя любовь стала безликой, вернись."
"Не умирай."
"Ты же чувствуешь: любовь рассыпается, что осталось твоим? я? но меня нет; и никогда не было."
"Я не могу так. Не умирай."
"Ты думаешь, легко быть вещью?"
"А ты, ты думаешь - легко быть вещью."
"Не кричи на меня. Позвони ей."
"Заткнись. Не умирай."
Но я не знал, что ей ещё сказать. Я вышел из комнаты. Я хлопнул дверью.
Я стоял на балконе и смотрел на закат. Небо сегодня чистое.
Похолодало к вечеру.
Когда я вернулся, её уже не было. Нигде.
- Кукла.
Осторожно позвал я.
Никто не откликнулся.
Жертва.
Ее телом была её душа, то, что я подарил ей. И теперь этого нет. Я сам все испортил. Теперь моя дочь умерла. Это сделал не я.
Это она убила её.
Значит, наконец-то все прояснилось.
Наконец-то мое сердце очистилось от страха и тоски. Теперь знал.
Я теперь только знал.
Я должен вернуться.
Послушай, Вероника, я давно хотел тебе сказать...
Глава 13.
"Pоман в стихах - 4" (rubedo).
/октябрь 1997г., продолжение/
Предметы, понятия, символы - будто бы разом слились в моем рассудке и я перестал различать их.
Осознание собственного безразличия к жизни пробудилось во мне. Я всегда знал, оно спало, оно ждало лишь знака, пароля, сигнала.
Безразличие - стало движением во мне, ветром, скоростью "моей смерти" - предстояло теперь только завершить работу, разбить черно-белое зеркало. И я знал, чем его можно разбить. Ведь "смерть" - это только такое слово, а так - её будто бы и нет вовсе.
*
Маленький принц улыбнулся: