Ещё успел крикнуть: – Самара, Стой! – Но звук дружного залпа, долетевший до командного пункта, заставил прильнуть к окулярам оптического прибора. За те несколько минут, которые дивизион готовился к открытию огня, ситуация резко изменилась и я похолодел от ужаса. Стадо коров и другой домашней живности, которое несколько минут назад было далеко от окраины, уже втягивалось в улицу, где стоял КАМАЗ. А недалеко от него столпились женщины, дети, старики, встречая домашнюю скотину. От смерти их могло спасти теперь только чудо. И чудо это произошло. Хоть я и подавал команду «Веер сосредоточенный», дивизион эту поправку не ввёл и снаряды рванули на огородах, в глубине пустой улицы и по середине стада. Лишь один снаряд попал прямо в железный кузов самосвала и разметал по окрестностям весь домашний скарб, который успели погрузить. Я ещё с облегчением успел заметить, что ни в кузове, ни около машины в этот момент никого не было. Когда рассеялся дым и пыль от разрывов остальных снарядов, с огромным облегчением отметил, что никто из встречавших стадо не пострадал. Лишь несколько десятков коров, задрав хвосты, безумно скакали вдоль окраины села.
– Боря, ну что ещё не стрелял по КАМАЗу? – Рядом со мной шумно пыхтя, опустился Пузыренко.
– Майкл, да пошёл ты……, – я со злостью послал друга туда, куда обычно и часто посылают русские в гневе, но быстро отошёл, глядя на удивлённое лицо товарища.
– Майкл, я из-за твоего КАМАЗа, чуть мирных жителей не накрыл. Грех бы какой взял на душу. На, смотри. Разбил я твой КАМАЗ…..
Ночью, как только засветили фары, мы дали несколько выстрелов и всё потухло: так…, иногда вспыхнут и через несколько секунд погаснут, но и так было ясно, что это в основном были мирные чеченцы, которые на автомобилях пытались вывезти свои семьи и имущество из прифронтовой полосы.
Днём прилетал командующий группировки: рассказывает, что мирные чеченцы бегут из Чечни и на нашем западном КПП очередь из машин протянулась на 25 километров, но никого пока через КПП не пропускают.
* * *
Несколько ночей придётся подежурить вдвоём с Чистяковым, так как позавчера пришлось Гутника и Кравченко выделить спецназовцам для проведения разведки за передним краем первого батальона. Они целый день наблюдали за расположением боевиков, пристреляли пару целей, первую половину ночи тоже стреляли, а сейчас молчат: наверно, бродят где-то в тылу у боевиков.
Вчера день прошёл так себе: с утра по приказу группировки обстреляли одну цель. Должны были обработать две цели, но вторая была за максимальной дальностью и пол дня прошло в разборках – кто ошибся. В конце-концов оказалось, что в координатах ошибся всё-таки штаб группировки. Дали новые координаты и по ним мы открыли огонь, хотя стреляли на пределе дальности. Чуть погодя решил поспать, но ничего не получилось: с досадой плюнул, взял автомат и пошёл на огневые позиции дивизионов. Собрав все необходимые мне данные и, поглядев как они обустраиваются, вернулся обратно, а тут подвезли воду. Поставив задачу Вершинину нагреть ведро воды, сам стал разбираться с солдатом, которого привёл ко мне командир полка.
– Борис Геннадьевич, разберись с ним – не засланный ли он боевиками?
Щуплый, солдат стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу под моим недоверчивым взглядом. Одетый в форму большого размера, он выглядел жалким и несчастным, а бледность лица добавляла во весь его облик болезненность.
История, которую изложил солдат была простой: полгода назад он был призван в армию и попал в Еланскую учебку, а три недели назад был из неё выпущен младшим сержантом и со своей частью убыл в Чечню, но по дороге заболел и был оставлен для лечения в Моздокском госпитале. Чуть подлечившись, младший сержант сбежал с госпиталя и на попутной военной машине, оказавшейся нашей, добрался до нашего полка и теперь просит оставить его у нас. Порасспросив его об Елани, фамилии известных ему местных офицеров, о датах прибытия и убытия у меня сложилось стойкое впечатление, что солдат не врёт. О чём и доложил командиру полка, когда он появился у меня через полчаса. Решили отдать его особистам – пусть они дальше решают его судьбу.
Степан Вершинин доложил мне, что вода готова и начал выкладывать из крышек ящиков помост, где мог помыться без помех. Но тут оказалось, что если я моюсь с правой стороны своего салона, то тогда с расстояния в тридцать метров меня будут рассматривать медсестры медпункта, которые удобно сидели у входа в палатку и с любопытством наблюдали мои приготовления к помывке. Приказал Вершинину перетащить крышки на другую сторону, но теперь из офицерской столовой вылезла официантка Лена и Надежда Петровна. Со смаком закурили, не собираясь уходить в палатку.
Обойдя салон, нашёл укромное место, но когда собрался уже раздеваться, то увидел, как из машины связи через окно за мной наблюдала связистка. Чёрт побери, в полку две с половиной тысячи мужиков, а помыться толком негде. Кипя от злости, приказал вытащить крышки от ящиков на место, которое отлично просматривалось от всех наших женщин и демонстративно разделся, готовясь мыться. Поняв неуместность любопытства, женщины хихикая, скрылись из виду.
После обеда подменил на дежурстве Чистякова, но только в шесть часов вечера появилась стационарная связь и свет на ЦБУ. Сразу же из первого батальона пришло сообщение, что из селения Закан-Юрта пришли старейшины и убедительно просят не стрелять по деревням, утверждая что ни в Закан-Юрте, ни в Лермонтов-Юрте и в других селениях боевиков нет. Предлагают встретиться с командованием 6 ноября у псих. больницы и провести переговоры.
Чуть позже из группировки пришло сообщение о похищение среди бела дня двух офицеров 15 полка, правда, подробностей не сообщили.
* * *
Вчера я должен был вместе с командиром полка ехать на занятие в штаб нашей группировки, но командир отменил для меня занятие и уехал один. Я же взял командира отделения разведки сержанта Шароборина и пошёл с ним на КНП полка на горе: решив составить схему ориентиров. Но было пасмурно и ни черта не было видно. Решил проверить наблюдательный пункт командира первого дивизиона, расположенный на другом конце горы, но лучше бы не ходил туда. Окоп не вырыт, наблюдательные приборы расставлены абы как: естественно разведку никто не ведёт, документация отсутствует. Сами разведчики грязные и небритые. Начальника разведки дивизиона нет. Обматерив их в бессилие, я ушёл на огневые позиции первой миномётной батареи, которая располагалась между двух холмов. Здесь отошёл душой: позиция оборудована как положено, документация ведётся в полном объёме, солдаты смотрят весело. В который раз убедился, что на данный момент первая миномётная батарея – лучшая батарея полка. Один только недостаток и на мой взгляд существенный – за месяц нет ни одного человека представленного к награде. Сделав комбату внушение по этому, на мой взгляд серьёзному вопросу, я вернулся на ЦБУ, где застал вернувшихся из разведки Кравченко и Гутника: впечатлений у них много, но ходить со спецназовцами больше не хотят. Говорят, что с нашими разведчиками интереснее ходить.
Договорился с сапёрами о выделение мне на полчаса ИМР (Инженерная Машина Разграждения), чтобы она выкопала укрытие для моего салона, да ещё получил с солдатами семьдесят бумажных мешков, решив выложить по краю укрытия мешками наполненные землёй.
Прилёг после всего на кровать в салоне и незаметно задремал. Проснувшись через полчаса, с возмущением увидел на соседней кровати спящего лейтенанта Коротких. Кстати говоря, я его сумел отстоять от ночного патрулирования полкового командного пункта и от всяких других дежурств. Только чтобы он занимался личным составом и техникой взвода. Но лейтенант инициативы не проявлял и пользовался каждой минутой, чтобы поспать или просто бездумно посидеть.
Я энергично затряс офицера за плечо и когда он вскочил с кровати, в упор спросил.
– Ты ночью, что ли не спал?
– Спал, товарищ подполковник.
– Ты что, устал или у тебя работы нет?
– Нет, не устал.
– Тогда иди и ИМР сторожи, а то ведь уйдёт, а для салона укрытие нужно.
Через пять минут подчинённый вернулся и виновато доложил, что ИМР, закончив окапывать санчасть, ушла на позиции дивизионов. Обозлённый неудачей я пришёл на ЦБУ, где сгоряча сделал резкое замечание Чистякову, на что он очень обиделся, хотя замечание было справедливое.
После обеда, успокоившись, я сидел на ЦБУ и рисовал схему боевого порядка, а палатка постепенно наполнялась командирами подразделения, ожидавшими прибытия командира полка из группировки. Как всегда больше всех балагурил и развлекал остальных Алексей Шпанагель. Но когда в палатку зашёл Семёнов, то внимание сразу переключилось на него, так как он красочно начал хвастать полученной якобы благодарностью от спецназовцев. Значительно поглядывая в мою сторону, Константин Иванович рассказывал, что чуть ли не он лично подбил четыре легковых автомобиля боевиков, за что и получил благодарность. Я лишь усмехался, слушая безудержное хвастовство командира дивизиона и не останавливал его: хотя эти машины были подбиты моими корректировщиками и спецназовцам понравилась именно их работа. Потом Лёха Шпанагель и Семёнов сцепились из-за отказа последнего дать хотя бы на время в первый батальон верблюда, которого Константин Иванович притащил из Керлы-Юрта. Но спор был прекращён появлением командира полка, который сразу же поднял Семёнова и жёстко отчитал за то, что его грузовая машина была замечена в Керлы-Юрте без прикрытия и вообще выгнал с совещания подполковника.
– Борис Геннадьевич, вы присмотритесь к командиру первого дивизиона внимательно, а то в последнее время к нему очень много вопросов накопилось. Может его надо уже отсюда убирать?
И действительно к Семёнову накопилось много вопросов. При наличие подготовленного офицерского состава дивизион стреляет неточно. Да…, открывает огонь быстро, но точности нет. Лишь бы стрельнуть в ту сторону. И что самое плохое, командир дивизиона даже и не пытается предпринимать никаких мер, чтобы разобраться в причинах неточного огня. Но зато с точки зрения снабжения у Семёнова всё отлично: он прирождённый тыловик, он может организовать любое мероприятие, но как артиллерист всё-таки очень слабый.