– Борис Геннадьевич, да с вами невозможно решить ни один вопрос. Вы упёртый и смотрите только в рот командиру полка, даже говорите его словами. Вечно с ним пьёте и как напьётесь, так ни с вами, ни с командиром ни один вопрос не решить. А насчёт приказа – ведь признайтесь, никакого боевого приказа и не было. Ведь нет его и сейчас? Так в чём вы нас обвиняете? – Чикин торжествующе посмотрел на меня, считая что «умыл» начальника артиллерии.
Я молчал, даже не обидевшись на его слова и на утверждения, что вечно пьян и не имею своего мнения. Чикин был порядочным офицером и то что он сейчас сказал, была обыкновенная защитная реакция. Ведь надо было что-то говорить, как-то объяснять происшедшее. Был он мягковат и скорее всего попал в этом вопросе под влияние Семёнова.
– Зря ты так сказал, Александр Владимирович. Зря. И насчёт выпивок с командиром полка, и насчёт моей беззубости, и то что нет письменного боевого приказа. Вы с Семёновым сидите на огневых позициях и многое оттуда не видите. Видите лишь внешнюю сторону полковой жизни. Поэтому так и рассуждаешь, Представляю, что говорит Константин Иванович обо мне. У меня, Александр Владимирович, должность то повыше чем у тебя и информации у меня больше. И то что я, ваш начальник, то могу сравнивать вас с другими, и могу вас оценивать, и имею право отдавать приказы: не только письменные, но и устные. Хочу также добавить, что все интересы артиллерии отстаиваются начальником артиллерии и не такой уж он беззубый, как ты тут пытался нарисовать.
Ну, а насчёт пьянок ты бы лучше промолчал: это я мог бы много чего сказать насчёт твоего употребления горячительных напитков. Ты и сейчас нетрезвый, а пытаешься с больной головы на здоровую всё скинуть….
…..Мы сидели уже несколько минут молча, стараясь не глядеть друг на друга и не желая продолжать свой спор. Каждый занимался своими делами: я наносил новый передний край на свою карту с карты оперативного дежурного и ждал прихода Семёнова, чтобы выслушать и его доводы. Чикин перебирал в своём планшете какие-то бумаги, делая изо всех сил вид, что ничего и не произошло.
Зашуршал полог входа палатки и вовнутрь вальяжно ввалился Семёнов. С независимым видом поздоровался со мной и оперативным дежурным, усевшись также поодаль от меня, но мне и так было понятно, что он был тоже сильно выпивши.
– Константин Иванович, что вы мне скажете о самовольном изменении приказа начальника артиллерии и в сознательном введении в заблуждение командира полка об новых огневых позициях дивизиона.
Семёнов пошевелил своими мохнатыми бровями и, ничуть не смущаясь, завёл свою «военную песню».
– Товарищ подполковник, учитывая будущие действия рейдовых отрядов и то, что с новых позиций обстреливается большая половина Грозного мы с Чикиным решили….
– Товарищ подполковник, – оборвал я командира дивизиона, – я ж не спрашиваю за второй дивизион. Вы за своё решение отвечайте. А, Чикин, кстати, другую песню насчёт новых позиций пел. Я слушаю вас, продолжайте…
– Так вот я и говорю, что с новых позиций гораздо удобнее действовать, чем с тех которые вы нам указали….
– Да…, мы тут все дураки в штабе, а Семёнов и Чикин умные, – от входа послышался гневный голос командира полка, который уже некоторое время незаметно зашёл в палатку и прислушивался к нашей перепалке. Из-за спины Никитина выглядывали замы и майор Порпленко. Никитин с офицерами прошли вперёд и сели за столы.
– Порпленко, – командир полка повернулся к Андрею, – в полковом приказе обоим командирам дивизионов за самовольное изменение района огневых позиций объявить неполное служебное соответствие…
Семёнов и Чикин дружно попытались оспорить решение командира полка, но Никитин досадливо отмахнулся от них и вместе с начальником разведки полка и Тимохиным склонились над картой оперативного дежурного. За командиров дивизионов взялся подполковник Быстров и перепалка между артиллеристами и замом по воспитательной работы вскоре переросла в обыкновенную ругань и конфликт на повышенных тонах. Всё закончилось тем, что полковник Никитин выгнал обоих командиров дивизионов из палатки с предложением сначала проспаться, а потом вернуться и более аргументировано попытаться разрешить возникшую ситуацию. Чикин в сердцах бросил мне на стол рапорт на увольнение из армии и подполковники «оскорблённые» убрались из палатки, так и не поняв, за что их наказали.
Я сидел за своим столом, переживая создавшуюся неприятную ситуацию, и мысленно продолжал спор с командирами дивизионов, приводя всё новые и новые аргументы в пользу моей огневой позиции, и не сразу услышал, как меня окликнул командир полка.
– Борис Геннадьевич, да ладно, не переживай. Сейчас они проспятся и потом ещё раз их «отдрюкаешь». Иди лучше сюда.
– Да неприятно всё это, товарищ полковник. Пока спорили, я ещё и забыл отдать приказ о перемещении в первоначальный район огневых позиций….
– И не отдавай, – прервал меня командир, – тут новый приказ с группировки спустили. Смотри…
Через несколько минут, выслушав новый приказ командования, в душе у меня стало ещё более погано. Я выпрямился над картой и, упёршись в край стола руками, нервно заговорил:
– Это что получается? Полк получает новое направление, разворачиваясь в сторону Заводского района Грозного – посёлка Кирово и выходит, что сейчас район огневых позиций, на которых стоят дивизионы – идеальный. И Чикин, и Семёнов – герои и стратеги. И мы тут зря ругали и наказывали офицеров. Вот теперь то Семёнов задерёт нос, везде будет рассказывать как он, благодаря своему академическому образованию и природному уму, сумел принять в отличие от начальника артиллерии и командира полка правильное решение. Да…, – с сарказмом протянул я, а офицеры рассмеялись.
– А…, не переживай, Борис Геннадьевич. Готовься, завтра пойдём на рекогносцировку и будем перемещать полк. – На том и порешили.
Я вышел из палатки на улицу, щурясь от яркого солнца, и направился к своему взводу. Сухая песчаная земля, по которой было приятно идти, прогретый воздух и весёлая суетня взвода, который разобрал свой прицеп и теперь дружно его восстанавливал после переворачивания, окончательно исправило моё настроение.
* * *
Жутко устал, вернулись с рекогносцировки, которая превратилась в бой и у нас трое раненых. Напишу о нём завтра.
* * *
Вчера, в 8:30, колонной убыли в крайний взвод, (отм. 293.0) там уже нас ждали командиры 1го и 3го батальонов. Все были в хорошем настроение, чему способствовала прекрасная солнечная погода и на редкость чистый воздух давал отличную возможность разглядеть даже без бинокля мельчайшие детали открывшейся местности. Командир полка развернул свою карту и ещё раз напомнил задачи дня.
– Сегодня мы должны, во исполнение приказа командования, занять новые рубежи. Развед. рота с развед. взводом третьего батальона пройдя мимо мусульманского кладбища у Алхан-Калы, выходят к посёлку Кирово, там и закрепляются между Грозным и Алхан-Калой.
Первый батальон должен был провести разведку боем под населённым пунктом Октябрьское, что виднелось в трёх километрах от нас. Я отпросился у командира полка с развед. ротой сходить вперёд и Никитин, скрепя сердцем согласился, отпустить меня с разведчиками. Пока готовились и решали вопросы взаимодействия, первая рота развернулась в цепь и начала движение в сторону Октябрьского, но не доходя до окраины селения один километр, рота попала под интенсивный обстрел автоматов и пулемётов боевиков. В довершение всего, их ещё накрыли из миномётов. Пехота остановилась, залегла и стала отстреливаться. Ударила миномётная батарея Мустаева по выявленным огневым точкам противника и командир полка, к моей великой досаде, запретил мне идти с разведчиками.
Видя моё разочарование, Никитин успокоил: – Я тебя, потом как-нибудь отпущу, а пока рули своей артиллерией. А то, как я буду без тебя первый батальон из боя вытаскивать?
С завистью наблюдал, как разведчики рассаживались по своим БМП и двинулись вперёд. Выкинув клубы чёрного, солярного дыма двинулись за ними два танка, на одном из которых сидел подполковник Тимохин: где и я должен был тоже сидеть. Небольшая колонна благополучно миновала мусульманское кладбище, где в оптический прибор насчитал тринадцать пик над свежими могилами, и скрылась из виду.
Первая рота постепенно вышла из боя и через десять минут БМП роты остановились рядом с нашим импровизированным наблюдательным пунктом. Командир батальона, возбуждённый соскочил с головного машины и подбежал к командиру.
– Товарищ подполковник, потерь нет. В ходе движения столкнулся с организованной обороной противника на окраине населённого пункта Октябрьское. Во время боя выявлены огневые точки противника, по которым было нанесено огневое поражение миномётной батареей. Боевиков было до пятнадцати человек….
Капитану Шпанагелю не стоялось на месте, он сбился с тона официального доклада и теперь, возбуждённо блестя глазами, весело и заразительно смеясь, рассказывал уже о своих личных впечатлениях и эмоциях во время боя.
Посмеявшись вместе с нами и решив несколько вопросов, Шпанагель с первой ротой убыли, а мы немного расслабились, считая что и у разведчиков всё будет нормально.
…Все встрепенулись, услышав вдалеке ожесточённую стрельбу сотни автоматов, глухие и резкие выстрелы танков. В эфире прозвучал возбуждённый голос Тимохина: – «Танкер 65», «Танкер 65», наткнулись на позиции боевиков, ведём бой. Развернулись в цепь и мы сейчас возьмем высоту, на которой боевики.
Звуки боя усилились, но ничего не было видно, так как наши находились в лощине. Не было видно и боевиков. И непонятно было – какую высоту они собирались атаковать?
Командир схватил микрофон: – Запрещаю брать высоту. Откатывайтесь, дайте координаты высоты и мы нанесём туда удар артиллерией.
Через минуту координаты высоты у меня были и я передал команду на огневые позиции дивизионов. Время тянулось медленно, дивизионы уже передали готовность к ведению огня, а я всё не давал команду на открытие огня, хотя теперь знал по какой высоте нанесём сейчас удар. Я терпеливо ждал, когда в нашем поле видимости появятся разведчики, чтобы ударить артиллерией наверняка. И как только увидел БМП и танки на гребне холмов, выдохнул в эфир – Огонь!