ки. Запомнилась одна семья: старенькая, синяя Волга – ГАЗ-24, загруженная под завязку домашними вещами, на низко осевших колёсах, стояла у полностью разрушенного дома. Только что приехавшие люди, застыли у остатков родного жилища и оцепенело смотрели на развалины, не веря своим глазам, а услышав звук двигателей бронированных машин, подняли головы и долго провожали нашу небольшую колонну взглядами. О чём думали они в этот момент, можно было представить и не ошибиться. Чем ближе к перекрёстку, тем больше разрушений, а вот и сам мост. Здесь словно промчался огненный смерч, который изломал, уничтожил, перевернул и опалил всё, до чего смог дотянуться. Практически на каждом квадратном метре виднелись воронки от снарядов и мин. И даже выпавший снежок не мог притушить весь этот ужас разрушения. Но здесь уже теплилась жизнь, около блок-поста ВВэшников приткнулось несколько чеченок торгующих немудрящим, разложенным на поломанных досках, товаром, рассчитанным на проезжающих военных.
Мы свернули налево, миновали зону разрушения и через пять минут выскочили на противоположную сторону селения. Дальше потянулись с обеих сторон поля, а на окраине леса, у дороги высилась грандиозное сооружение из ржавого металла – «ДЖОХАР» (Грозный). Проехав пару километров лесом, выскочили к развилке дорог, у которого расположился полуразрушенный бывший стационарный пост ГАИ. Здесь тоже расположился блок-пост и два солдата переминаясь с ноги на ногу проводили нас любопытными взглядами. Когда мы свернули на правую дорогу, я достал карту и посмотрел: если бы мы свернули на левую дорогу, то через два с половиной километра выехали на окраину Черноречья, где занимал оборону 15 полк. Лес быстро закончился и мы опять выскочили в поля, где вдоль дороги стояли наши танки, прикомандированные к пятнадцатому полку. Офицеры танковой роты, сидевшие у костра, даже рот разинули в удивление, увидев сослуживцев, весело махавших им руками. Проскочив танкистов, мы с любопытством рассматривали расстилающую местность и тянувшийся в километре от дороги лесистый кряж. Я с напряжением вглядывался в окрестности, которые мне что-то напоминали. И только, когда увидел справа от дороги зелёный железнодорожный вагон, мгновенно вспомнил: да это ж южный перекрёсток дорог Чечен-Аул – Старые Атаги, где стоял наш 324 полк в феврале 95 года. А те здания – это плем. совхоз, а ещё дальше мои позиции. Я засуетился наверху машин и стал оживлённо дёргать рядом сидевших офицеров и показывать то одно памятное для меня место, то другое. Вот и мой северный перекрёсток на Чечен-Аул, где я простоял целый месяц и пережил самый трудный день моей жизни – 23 февраля 95 года. Остаток землянки зарос травой, а кирпичную автобусную остановку уже обжили наши солдаты, расположившись очередным блок-постом. Промелькнуло Гикаловское, там, где был раньше пустырь, появились новенькие огромные коттеджи. Вдалеке виднелось Пригородное, но дальше дачного посёлка нас не пропустили. Свернули на сады и как в первую войну, через дачи выскочили к Ханкале. Правда была занята не сама Ханкала, какую все знали по первой войне, а станция Ханкала, вокруг которой и расположилась группировка. Мы остановились у большого кирпичного здания, в мирное время это был наверно склад, а сейчас внутри него размещался штаб группировки. Командир полка, Малофеев, полковник ВВ, который прибыл вместе с нами, ушли для получения задачи, а мы разожгли костёр и расположились вокруг него. В километре виднелся Грозный, откуда доносились звуки не прекращающееся стрельбы и куда стреляла недалеко расположившиеся артиллерия.
Через час внезапно появились наши командиры и, ничего не объясняя, приказали рассаживаться по местам. Так получилось, что нашу колонну обратно повёл полковник ВВэшник. Сразу же поехали по другому пути в сторону станции Примыкания, что не насторожило меня, единственного из всех, кто более-менее был знаком с данной местностью. Я с верха КШМки командира с удовольствием осматривал местность, с которой у меня начинались боевые действия в январе 1995 года. Через пять минут движения выехали на мои старые позиции, ещё через пять минут миновали щебёночный завод и, высоко задрав нос, мы с поля выскочили на автостраду и вместо того чтобы повернуть вправо, свернули влево и, набирая скорость, помчались в сторону города Аргун следом за передней машиной, на которой важно восседал полковник ВВ. Я забеспокоился и, растолкав сидящих разведчиков, протиснулся к месту, где сидели Малофеев и Никитин.
– Товарищ полковник, – прокричал вопрос, – мы сейчас куда едем? Если в полк, то надо было сворачивать вправо, а не влево.
Никитин вопросительно взглянул на генерала Малофеева, который нагнулся к нам и отрицательно покачал головой, услышав мой вопрос.
– Кириченко, водителю – Стой! – Последовал приказ командира полка, и КШМ заскрежетав гусеницами по разбитому асфальту, резко остановилась, качнувшись на рессорах, под весёлые вскрики бойцов успевших ухватиться за выступы брони. Сзади также послышался возмущённый скрежет гусениц по асфальту БМП разведчиков, которое чуть не въехала к нам в корму.
БМП ВВэшников стремительно удалялось, но там, заметив нашу остановку, поняли что свернули не туда. Резко крутанувшись на месте, БМП развернулась и помчалась в нашу сторону. Но, не доезжая сто метров до нас, ВВэшники свернули на дорогу в сторону села Комсомольское и остановилось около серой «Волги» с тремя чеченцами, стоявшими на обочине дороги. Полковник склонился с машины к молодым мужчинам и стал их расспрашивать про дорогу, а те энергично размахивая руками, стали показывать в сторону Комсомольского. Поняв, что мы сейчас наверняка заедем прямо в лапы к боевикам, а помощи от молчавших начальников никакой не предвидится, я вскочил на ноги и заматерившись спрыгнул с КШМ. Спрыгнул неудачно, сразу поскользнулся и с размаху сел задницей в глубокую и грязную лужу. Мгновенно вскочил, но вода успела замочить всю одежду и коснуться своим холодом тела. Стало вдвойне обидно: только что был сухой, а уже почти наполовину мокрый. Озлившись на бестолкового полковника, свернувшего не туда, на чеченцев, которые вполне сознательно заворачивали нас на другую дорогу, на своих начальников, улыбающихся с КШМ, я рванулся в сторону полковника.
Услышав топот, чеченцы повернулись в мою сторону и, поняв по моему виду, что их сейчас просто пристрелят – замерли у автомобиля, мгновенно подняв руки вверх.
– А ну пошли отсюда на хер, козлы. Пристрелю сейчас…. – Я вполне убедительно затряс автоматом на побледневших аборигенов, а потом повернулся к полковнику и, не взирая на его чин и должность, заорал.
– Ты у кого дорогу спрашиваешь? Полковник, ты башкой думаешь или задницей. Да тебя в расположение духов заворачивают, а ты уши развесил…. Я их сейчас пристрелю, а ты разворачивайся и вон там, на перекрёстке налево поворачивай
Я повернулся к чеченцам и злость у меня сразу пропала. Духи, услышав про расстрел, были в полуобморочном состоянии, бессильно облокотившись на автомобиль. Это были уже не люди, которые две минуты назад весело улыбались и откровенно обманывали русского полковника, а скотина. Сейчас их можно было бить прикладом по башке, пинать ногами, тыкать рожей во все лужи на дороге и всё это они воспринимали бы с готовностью – лишь бы их не убили.
– Блядь, слизняки. Да вас даже стрелять противно. – С силой пнул одного под зад, плюнул на асфальт и побежал в сторону нашей колонны. БМП полковника выскочила на перекрёсток, правильно свернула, за ней двинулась КШМ командира, первое БМП разведчиков, а я заскочил на последнюю машину. Солдаты пододвинулись, откуда-то появилась ватная подушка, которую с удовольствием сунул себе под задницу. Если с этой частью тела я разобрался, то теперь стали мёрзнуть мокрые коленки на холодном ветру. Но всё-таки было терпимо. Теперь полковник вёл колонну правильно: где надо свернули, выскочили к Гикаловскому, потом плем. совхоз и уже в темноте прибыли в полк.
Пока мы отсутствовали, боевики сделали две попытки прорваться через боевые порядки 3ей и 8ой роты. Обе попытки с помощью артиллерии были отбиты, но в третьей роте был один убитый и один раненый. В 8ой роте взят в плен боевик, пытавшийся в одиночку просочиться через боевой порядок.
Самое неприятное для меня было то, что во время боя в первом батальоне опять отсутствовал Семёнов и не было ни одного корректировщика. Сразу же по телефону задал кучу прямых вопросов командиру первого дивизиона и наш разговор закончился на неприятной ноте. Ладно, разберусь с ним завтра.
– Борис Геннадьевич, – Мои тяжёлые раздумья прервал голос командира, – пошли на пленного духа посмотрим.
Пленный бородатый чеченец сидел в палатке разведчиков, глаза его были завязаны плотной повязкой, а руки связаны за спиной. Был он грязный, в пропотевшей одежде, распространяя вокруг себя целый букет неприятных запахов: запах давно немытого тела смешивался с чем-то кислым, резко отдававшим мочой.
– Кто такой? – Резко спросил командир.
Чеченец поднял заросшую густым и длинным волосом голову, повернулся на звук голоса и быстро заговорил на почти чистом русском языке: – Я мирный…, я мирный…. Шёл из Грозного…., пробирался к родственникам. В городе очень плохо, нет еды, нет воды. Много убитых и раненых среди мирных жителей. Очень боялся, что когда русские займут город, то они примут меня за боевика. Поэтому я и хотел уйти из города….
Чеченец замолчал, продолжая напряжённо вслушиваться в окружающее пространство. А командир сделал мне знак рукой и мы тихо вышли на улицу, оставив начальника разведки разбираться с пленным.
Вернувшись в кунг, плотно взялся за Кравченко, который вновь впал в очередной приступ депрессии и бессмысленно пялился в потолок. Начал с Кравченко разговаривать вполне мирно, но услышав его новую фишку, что теперь у него геморрой – я взорвался. Обматерил офицера и сел за телефон, яростно накручивая ручку аппарата.
– Александр Владимирович, – обратился к Чикину, как только услышал его голос в трубке, – обращаюсь к тебе как к товарищу, а не как начальник артиллерии. Давай махнёмся не глядя: ты мне командира батареи капитана Лимонова, а я тебе Кравченко. Заколебал он меня.