— Вы не похожи на влюбленного мужчину. Вы не могли сказаться больным для начальства?
— На меня бы донесли из вашей же залы! Это не шутки — меня вызвал сам генерал Бенкендорф, а перед сильными мира сего даже Амур, сложив крылья, становится обычным просителем и скромно ждет в приемной. Лолина, я не виноват!
— Я больше вам не верю!
— Я вас не понимаю, — сказал я. — Лолина, ради вас я рисковал всем.
— Но ничем не жертвовали, кроме денег. Я догадалась — это была просто взятка.
— Совсем не просто…
— Называйте, как хотите, — отмахнулась Собаньская. — Документы вернулись в архив, у меня не осталось ничего, что свидетельствовало бы о вашем чувстве. Ваш подвиг заключается в том, что вы нашли нужного человека и заплатили. Я слишком переоценила ваш поступок, объявив его геройским.
— Но я вас не обманывал… Что же вы хотите? — из победителя я снова стал растерянным юнцом.
— Я уже сказала — настоящей жертвы.
Я прямо посмотрел в любимые, драгоценные глаза. И понял, что с ума сойду, если потеряю ее.
— Хорошо, требуйте. Чего вы хотите!
— Не шутя?
— Да!
— А я уже придумала вам наказание! — горячо зашептала она. — Вот все это время — с тех пор, как ждала вас — все придумывала. Вы признавались мне, что Рылеев оставил вам бумаги. Если дадите мне то, что никто не видал — я вам снова поверю. Этот залог любви я приму и отдам вам свой. Если вы готовы довериться мне, то и я доверю свою честь вам… Честная сделка?
— …Честная, — после молчания пробормотал я.
— Жду в любое время!
Я, может, и нашел бы слова возражения, но тут пришел Пушкин, момент был точно упущен, а повторного колебания Лолина мне не простит. Я встал, чтобы откланяться.
— Прощайте, — опять холодным тоном сказала мне Собаньская.
Я поклонился тиранше, чуть кивнул Пушкину и на пороге залы услыхал, как Лолина приглашает Пушкина бывать у нее запросто — как у друга. Рассчитывала ли она, что я услышу — не знаю, но удар вышел точный. Я до передней чуть зубы не стер — такая напала ярость. Это мое дурное наследство буйной польской крови. Как сдержался — не помню, как сел в возок — тоже. Постепенно холодный воздух привел меня в чувство.
Цепляюсь ли я за дорогие мне воспоминания и только? Нет. Мысленно передо мной стоят две Лолины: первая прежняя — своенравная порывистая полячка и нынешняя — светская, обманчивая, но неотвратимо притягательная. Она всегда — и прежде, и сейчас, лишала меня разума. Быстрый ум ее в сочетании с неодолимым очарованием приводят к непонятному онемению. Благодаря жизненному опыту я научился его преодолевать, но внутренняя юношеская дрожь все еще сидит во мне. Я влюблен в Лолину и своей первой любовью мальчишки, и последней любовью зрелого мужчины, достигшего всего, что имел дерзость желать.
Все, кроме одного — ее любви.
Могу ли я теперь отказаться от нее?
Я попытался представить, что вот — все, я не выполню просьбы, завтра она откажет мне от дома, и я потеряю ее безвозвратно. Именно так — безвозвратно. Если юнцом, покидая ее, я верил в свою звезду, верил, что, завоевав полмира, я вернусь наполеоновским маршалом и покорю ее сердце, то сейчас-то, спустя полтора десятка лет, будучи капитаном в отставке, я знаю, что звездам верить нельзя. Сколько раз успех обманывал меня, ускользал из готовых принять его рук. Мудрость — это опыт не столько побед, сколько поражений. Испытав многие потери, я знаю, что самые заветные цели могут обмануть. И противу себя двадцатилетнего знаю, что вторая моя попытка — последняя, третьей не дано. И мысль о том, что я опять упустил фортуну, будет нестерпима всю оставшуюся жизнь. Эта ставка — самая большая в жизни, хоть никто не узнает ни о победе, ни о моем поражении. Но в душе своей я или воскресну заново, или умру навсегда. Лолина, сжалься надо мною!
Что я боюсь потерять в этой игре? Я не знаю, что ждет в России бывшего наполеоновского офицера завтра. Быть может, новая опала? А если вскроется авантюра с Мордвиновым, то и каторга. Тем более глупо упускать такой шанс. А благополучный исход сулит спокойную старость — это все богатство, какое мне суждено. Разве это много, чтобы обменять его на истинную любовь? И будет ли оно утешением тому воспоминанию, что волокита Пушкин вмиг добился и лишил меня навсегда того, о чем я грезил 16 лет?
Могу ли я отказаться от нее?
Пушкин — болтун, повеса, дьявол! Принес его нечистый! Вдруг он явился, чтоб одолеть меня, а не ее? Последняя мысль обожгла, и более я не раздумывал. Нет, я не отступлю без боя!
Возница довез меня до дому, я остановил его: «Жди тут!» Не сбросив шубы, я прошел в кабинет, достал из тайника коричневый кожаный портфель и быстро вернулся на улицу. «Обратно гони!» — крикнул я вознице. Приняв решение, я более не раздумывал и отводил от себя всяческие мысли. Но одна все-таки проникла и вертелась в голове, гремя гонгом: а вдруг Пушкин еще там? Но медлить я не мог, такая у меня натура, раз начав дело, я уже не умею остановиться. И если выход на все случаи не придуман, то мне достаточно и простых слов: черт с ним, как-нибудь образуется!
«Барыня сегодня более не принимают», — остановил меня на пороге слуга. Я втолкнул его в переднюю и осмотрелся — есть ли кто? Тут ли его крылатка? Слуга набычился и готов был уже звать подмогу. Я сунул ему ассигнацию. «Справься, голубчик: передай, что это господин Булгарин с бумагами!». Тот с сомнением посмотрел на меня и вышел. За дверьми раздался какой-то звук, и оттуда высунулась голова другого слуги. Увидав, что я стою на месте, она скрылась. Наконец первый достиг хозяйки и вернулся. Прямиком с порога я попал в будуар.
— Это вы, Фаддей Венедиктович? — спросила Собаньская. — Что случилось?
— Лолина, я не мог ждать! — Я припал на колено и преподнес даме драгоценный для меня портфель. — Теперь я в вашей власти!
— Полно, дорогой мой! — Лолина приблизилась, и я увидел, что ее губы дрожат. — Я только хотела увериться, что я действительно любима, что это не прихоть, купленная за деньги…
Долее слушать было невмочь. Я вскочил с колена и впился в ее губы. Она ответила на мой поцелуй со всей страстностью польской натуры.
Более я ничего связно ни передать, ни вспомнить не могу. Все словно завертелось в волшебном вихре, меня понесло, как по бурному морю. Помню только, что меня выбрасывало на берег, я лежал, задыхаясь, а потом снова начиналась эта безумная качка. Счастье свело меня с ума…
2
Я проснулся утром улыбаясь, чего давно не бывало. Чувство такое, будто я отлично выспался, хотя на сон пришлось не более четырех часов. Хотелось продлить это сладкое ощущение истомы. Я словно купался в парном молоке — такое же приятное, обволакивающее, счастливое…
— Ваше благородие! Фаддей Венедиктович! — в комнату влез Ванька. Увидев, что я не сплю, и вовсе затопал через кабинет к дивану. Я, вернувшись под утро, устроился здесь, чтобы не беспокоить жену. — Ваше благородие, к вам господин Пушкин! Я говорю — почивает барин, а они слушать не хотят!
— Что ты болтаешь!.. — скривился я при имени, которое сразу обращает идиллию в кошмар.
Дверь распахнулась во всю ширь, Пушкин прыгнул через порог и предстал передо мной как табакерочный черт!
— Что вам, милостивый государь?! — я сел на диване, все еще не веря в происходящее. Глаза Пушкина сверкали гневом, он в упор уставился на меня, верно думая, что бы такое сотворить. Такое, отчего нам непременно придется драться. «Брысь!» — на всякий случай сказал я застывшему Ваньке. Тот исчез.
— Дано, так храни! — Пушкин замахивается рукой, я инстинктивно защищаюсь, и в меня летит что-то тяжелое. Я ловлю, рассматриваю орудие и вдруг узнаю портфель Рылеева.
— Как вы смеете врываться! Что вам надо? Извольте выйти вон! — я откладываю портфель и становлюсь напротив Пушкина. Его ноздри в бешенстве раздуваются, глаза налиты до красна.
— Дано, так храни! — повторил Пушкин, указывая длинным ногтем мизинца на портфель. — Память о рабе Божие Кондратии! На то его воля последняя, не то бы не вернул бумаги. Не зря он хотел вам голову на подшивке «Северной Пчеле» отрубить! Пся крев!
— Откуда это у вас? — спохватываюсь я и впиваюсь взглядом в черные непроницаемые глаза Пушкина. — Вы украли это у Каролины? Или вы с ней… Вы ее любовник? Вы посмеялись надо мной?!
Рот Пушкина кривится в ухмылке.
«Убью!» Я с криком бросаюсь к стене и срываю с ковра саблю. Хочу рассечь, перечеркнуть эту гадкую улыбку, но с трудом останавливаю руку и указываю противнику на второй клинок, а сам встаю в позицию.
— Дуэль? Отлично! — Пушкин снял со стены саблю и тоже встал в позицию. Я готов был атаковать, но вдруг Александр Сергеевич выпрямился и стал расстегивать сюртук, жилет и взялся за брюки. Потом он посмотрел на меня вопросительно. — Или, пардон, вы оденетесь, чтобы сравнять условия?
Моя ярость в мгновение дошла до точки кипения и вдруг вся испарилась. Я представил свою фигуру: в ночной рубашке и колпаке, на полусогнутых ногах, с занесенной назад левой рукой и с уланской саблей в вытянутой правой.
Я уронил саблю, фыркнул и, не сдержавшись, захохотал. Пушкин бросился ко мне в объятья и залился смехом облегчения.
— Я ведь думал — зарубите! — весело сказал он, швыряя свою саблю. — Впервые вижу перед собой влюбленного поляка во всей красе. Страшное зрелище, хоть и комичное — не в обиду вам будет сказано.
Я снова нахмурился, но злости в этом уже не было. Я бросился одеваться. Пушкин отвернулся.
— Я… — у меня в горле пересохло. — Ванька! Вина! — кричу я и, набравшись храбрости, смотрю прямо на Александра Сергеевича. — Я действительно люблю эту женщину. Очень сильно. Потому я и…
— Теперь я понял, — просто сказал Пушкин.
— А что думали?
— Вызвать хотел… нет, прибить. Но потом решил, что одно извинение у вас может быть — я тоже любил и делал ради любви любые безумства… Собаньская, кстати, до безумства может довести в два счета — я видел примеры, Мицкевич был в нее влюблен, так он бесился, как… как обезьяна в клетке. Каролина поражает воображение мужчин — она стихия, она Цирцея. Жаль, что вы не читали моего «Годунова». Собаньская послужила мне основой для моей Марины Мнишек. Мнишек — тоже полька, они схожи не только внешне, но и внутренне. Мнишек готова валяться в любых постелях, потому что ее главная цель — что бы она не чувство