сказ.
— Несомненно — велик, — подхватил Пушкин, — как бывает велик ураган. Поневоле дивишься его силе, а если он проносится мимо, не задев тебя, то ты приписываешь ему и благородство, и человеколюбие. Наполеон и был таким ураганом. К сожалению, умиротворение революции, ответы врагам Франции послужили лишь для накопления этим ураганом мощи. Франция под рукой Бонапарта могла бы процветать, стать одной из первых империй мира, однако ж, Наполеон предпочел благополучию родины славу Цезаря и Александра Великого. Он далеко прошел по этому пути, но трудно представить, что, даже разбив все армии мира, можно этот мир удержать в руках. Мне гораздо ближе Петр. Он не пытался завоевать Европу, его заботой было процветание Государства Российского. Его правление было жестоким, но благотворным для России. Жаль, что потомки не шли твердой поступью по его пути.
— Выпьем за Петра Великого, которого недостает России.
— За Петра! — кивнул Александр Сергеевич, поднимая бокал. — Теперь, когда Россия является частью Европы, ему бы не потребовалось брать в руки топор, и память потомков была бы к нему благосклонней.
— Но Петр Первый многое сделал и для просвещения России, — заметил я.
— Верно, Фаддей Венедиктович, и это теперь торный путь для Российской Монархии. Просвещенная монархия есть и цель, и средство улучшения жизни страны. И тут перед нами — целина непаханая, бороды нестриженые!
Смуглое лицо Пушкина сияло в свете свечей, видно разговор увлек его, разбудив дремавшие мысли.
— Давайте выпьем за нас, Фаддей Венедиктович. Ведь мы могли бы многое сделать на этом поприще.
— И делаем: труды ваши, Александр Сергеевич, на ниве русской словесности велики есть, я же…
— Нет, Булгарин, вы не поняли, — Пушкин вскочил, взгляд его устремился точно сквозь стену. — Вообразите: я становлюсь первым поэтом России… Да это уже случилось: Жуковский — романтик, Крылов — баснописец, оба они уже пережили зенит своей славы; я — еще нет. Мое имя знают все — также как и ваше, Фаддей Венедиктович. Вы теперь самый известный и влиятельный издатель. Ваши журналы и «Пчела» способны вместе создать или разрушить репутацию, поддержать или развенчать идею и даже создать в обществе моду, движение. После того примера с африканским фруктом, что вы мне показали, я это отчетливо понимаю. Объединив силы, вступив в союз, мы могли бы совершить много полезного для Отечества! Такое согласие между нами не осталось бы без внимания Его Величества, когда два столь разных человека взялись бы дружно за какое-то дело, то и государю пристало прислушаться к их мнению!
— Прекрасная мысль, Александр Сергеевич, — сказал я. — Я с радостью участвовал бы в таком союзе, но я вижу много препятствий для него.
— Знаю, что вы скажете, Фаддей Венедиктович, но все это пустяки. Выгоды такого союза столь велики, что перед ними должны отступить личные амбиции, счеты, смириться любые чувства неприятия. Всякий разумный человек, желающий России добра, должен увидеть здесь одно благо и пристать к этому союзу или не меньше, чем смириться с ним. Да! Это отличная мысль. Выпьем же за наш союз, Фаддей Венедиктович!
Я с удовольствием поддержал тост. Пушкин, выпив, кинулся мне в объятья. Мы трижды расцеловались. Неожиданность и яркость этой минуты навсегда запечатлелись в моем сердце. Глаза Пушкина сияли, он бредил блестящим будущим, которое внезапно открылось перед нами. Мы снова выпили.
— Только союз этот должен быть не просто объявлен… Может быть и вовсе не объявлен. Он сам должен явиться через дела наши. И не просто дела: тут нужно придумать настоящую программу! — Александр Сергеевич говорил отрывисто, вдохновенно, сильно жестикулируя.
— Да, — согласился я, — много примеров тому, что иные дела заканчиваются тем, с чего начинаются — одними пустыми разговорами. И дела, кои мы себе наметим, должны быть велики и достойны. Нет резона заниматься частностями, для того найдутся другие люди.
— Согласен с вами. Цели наши должны быть великими, — сказал Пушкин. — И дела нужно намечать сообразно им. Об этом подумать надо. Вы человек более систематический, Фаддей Венедиктович, вам и карты в руки… ха-ха, хотя, как раз к картам, мои, пожалуй, привычнее. Но, теперь недосуг решать такие дела, все-таки я сестру замуж выдал и теперь должен своему «Онегину» новый финал придумать. У меня ведь сестра отняла старый: Татьяна и Евгений должны были бежать, а теперь это стало невозможно. Как вы думаете, Онегин и Ларина соединятся?..
4
9 мая 1813 года. Второй день идет Бауценское дело; мы выстояли и готовы перейти в контратаку против русско-прусских войск под командованием генерала Витгенштейна, того самого, кто пресек поход маршала Ундино на Санкт-Петербург. После смерти Кутузова генерал был назначен главнокомандующим над союзными русскими и прусскими войсками.
На аванпост, который я проверял, вдруг выехал Император со свитой. Его Величество спешился, я бросился к нему с рапортом. Наполеон выслушал мой доклад, кивнул и спросил.
— Давно ли вы служите?
— Это мое ремесло, Ваше Величество: имея шестнадцать лет от роду, я познакомился с пушечными выстрелами.
— Что вы думаете о казаках?
— Они храбрые солдаты, однако ж приносят больше пользы в лагерной службе, нежели в генеральном сражении.
— Правда! Случалось ли вам драться с русскою пехотой?
— Случалось, Ваше Величество! — ответил я. — Отличная пехота и достойная соперница пехоты Вашего Величества.
— Он прав, — заметил Наполеон, оборотясь к Нею.
— Я говорил об вас с вашими подчиненными, — сказал мне далее Наполеон. — Я доволен вами. Если вы будете в чем-то иметь нужду, отнеситесь прямо ко мне, и припомните наше знакомство под Бауценом. Прощайте! Желаю вам скоро быть капитаном!
Потом император сел на лошадь.
— Бертье, запишите имя господина офицера! — приказал он.
Я поклонился, и Наполеон уехал шагом к эскадронам гвардейских улан.
Закончив проверку постов, я через час вернулся в полк, где мой командир первым встретил меня словами: «Здравствуйте, господин капитан!» В полку уже был прочитан приказ о моем производстве. Мои приятели-офицеры поспешили с поздравлениями. Мы распили от радости несколько кувшинов старого вина. Я вспоминал ласковое обхождение Императора, его слова и в красках описывал моим товарищам. Они были в восторге, а я еще и еще раз переживал одну из редких в жизни человека минут счастья.
Судя по солнечному лучу, нашедшему щель между портьерами, дело было к середине утра.
Сладко.
Я потянулся до истомы и прикрыл глаза.
Редко-редко снятся такие легкие сны. О-о! Я открыл глаза, возбужденный неожиданной мыслью: ведь мы говорили о Наполеоне с Пушкиным! Только вместо приятной истории знакомства с императором и своего производства в капитаны я рассказал Александру Сергеевичу один из черных снов — переход через Березину. И прошлые разы было все так же, но наоборот: мы касались какой-то темы, я не рассказывал ничего страшного, и страшное приходило ко мне во сне. Теперь я это рассказал, и мне приснился хороший сон. Что за оказия с этим Пушкиным? Магнетизм какой-то, притягивающий противные рассказам сны? Вдруг так можно отвязаться от кошмарных видений — пересказывая их наяву Пушкину? Бред. Но сегодня все сложилось к лучшему.
У меня настала минута той особенной утренней ясности, когда легкий сон отлетел, голова свежа и еще не занята ежедневными хлопотами. Скоро, скоро начнется редакционная суета, побегут курьеры, посыплются циркуляры, цензурные помарки и прочее, и прочее. Люблю ли я такую свою жизнь? По чести — люблю! Эта жизнь в чем-то похожа на военную: тут каждый день, каждую минуту возникает новая ситуация, каждый час нужно принимать решения, выстраивать тактику, сражаться с цензурой. Эта деятельность согласна моему темпераменту. Кроме того, ни на одной другой ниве я не добился бы большего. В купцы я не подхожу по рождению, в генералы и сановники бывшему капитану французской службы путь заказан. Так и осталось — перо да бумага. И этим инструментом я сделал свою карьеру. Но одной такой жизни издателя мне мало, нужна еще и цель.
Сейчас я неустанными трудами добился исключительного положения на ниве газетного и журнального издания. Это принесло мне определенное положение в обществе (не столь высокое, каковое многие занимают лишь по пустому праву рождения), денежную независимость, право высказывать свое мнение. Однако ж, как и другие, я не смею перечить начальству и от него завишу. Зависимость это тягостна и презираема многими литераторами, пишущими свободно и не входящими в хлопоты издания. Но пишут они не политику, а лирические пиесы. Попробовали бы они написать статью не с нападками, а только с намеками… А кто пробовал — тот уж отсоветует. Мой успех вызывает зависть и презрение. Стоит оступиться, и меня затопчут, как тех несчастных на переправе через Березину. Меня в том походе 1812 года спасла приверженность Польше и Наполеону, а при Березине — умение быть полезным. Такой приверженности я больше ни к кому испытывать не могу, а вот полезным быть умею. Презренное умение, но ему есть оправдание, по крайней мере, в моих глазах. Там, на Березине, смерть грозила всей армии, я помог найти место переправы, сделал все, чтобы спасти людей. Но картина потерь до сих пор мучит меня по ночам. А нежная забота Бонапарта о собачке среди страждущих спасения утвердила меня в мысли, что вершители мира меньше всего интересуются судьбой тех, чья кровь служит к исполнению их великих замыслов. Так было всегда. От времен Александра Великого, который в наказание за неповиновение послал армию, принесшую ему столько побед, через пустыню. Солдаты умирали у него на глазах от зноя, а он, говорят, горевал только по Буцефалу, своему любимому коню. Наполеон, вот, презрел левретку. Следующий великий завоеватель спасет среди мировой бойни бабочку?
От этих мыслей мне делается страшно, как посреди кошмара. Уж верно, избегнув стольких опасностей на полях сражений, я должен чем-то значительным наполнить мою мирную жизнь. Польза, которую я хотел бы принести моему новому отечеству хоть в малой мере должна искупить все неправое и подлое, содеянное мной. Всякий ли старый вояка должен чувствовать вину за то, в чем ему пришлось участвовать? После Березины я уже не мог, как прежде, абсолютно чистосердечно восхищаться Наполеоном. Он сделал меня капитаном гибнущей армии, которую император раз за разом бросал против войск целой Европы. Зачем я выжил? Зачем мне Господь дал новую жизнь в России? Верно, она и была моим предназначением, коли Провидение дважды направляло меня сюда: в отрочестве, и после крушения империи Наполеона. Как за десяток лет я, иностранец, служивший врагу в офицерском чине, изгой, сохранивший привязанность лишь избранных друзей, сумел сделать карьеру издателя? Неужели одним бойким пером и приятным обхождением? Разве тут не обнаруживает себя рука Провидения?