прогулок, а также вследствие воздержания от всего, что я люблю, то вы считали бы пустяком необходимость время от времени проехаться в карете или поболтать с глупыми и бесцеремонными людьми, дабы избежать хандры или болезни. — Без здоровья вы утратите всякое желание пить кофей и так ослабеете, что совсем падете духом. — Я передал Кэду все те вопросы, которые вы имеете обыкновение ему задавать, и он торжественно объявил, что отвечает на них утвердительно. Как продвигается ваша тяжба? Ведь вы были когда-то отличным сутягой, но только Кэд — вас испортил. — Я совершил довольно утомительное путешествие в ирландской почтовой карете, однако чувствую себя после этого вполне сносно. — Прошу вас, пишите мне бодро, без жалоб и укоров, иначе Кэд — непременно об этом узнает и накажет вас. — Что есть сей мир, если не чувствовать себя в нем настолько покойно, насколько нам позволяют благоразумие и средства? С каждым днем он представляется мне все более бессмысленным и ничтожным, и я приноравливаюсь к нему ради собственного спокойствия. Я здесь настолько усердно вникаю в чужие заботы относительно того, что сажать и где прорыть канаву, как если бы это имело ко мне самое непосредственное касательство, и с удовольствием размышляю об отсутствующих друзьях, надеясь увидеть их счастливыми и быть счастливым вместе с ними. Неужели вы при всем вашем достоинстве и здравом смысле будете вести себя иначе, чтобы сделать Кэда — и себя несчастными? — Приведите в порядок свои дела и покиньте этот гнусный остров[1213], и тогда все будет так, как вы того желаете. — Я не могу больше ничего прибавить, потому что меня зовут, mais soyez, assiré que jamais personne du monde a etè aimée, honorée, estimée, adorée par votre ami que vous. [Но позвольте вас уверить, что никогда и никого в мире ваш друг так не любил, не почитал, не ценил и ни перед кем так не преклонялся, как перед вами.] С тех пор, как я расстался с вами, я еще ни разу не пил кофей и не собираюсь этого делать, пока снова не увижусь с вами: никакой кофей, кроме вашего, не стоит того, чтобы его пили, если только я могу быть в этом деле судьей. — Adieu.
Мисс Эстер Ваномри — Свифту
[Июль 1721]
—, —, —, Кэд, у меня сейчас невыносимая тоска, и я ничего не могу с собой поделать. Все как нарочно толкает меня к этому. Разве это не безжалостно: обладать таким значительным состоянием, как у меня, и не иметь возможности распоряжаться им, как если бы у меня вовсе не было на него никаких прав? Один из докторов[1214] — сущий —, я даже не знаю, как его назвать. На днях он так отвратительно вел себя со мной, что будь я мужчиной, ему пришлось бы кое-что выслушать. Только и знает, что болтать чепуху и извиняться. По-моему, с тех пор, как он услыхал о первом ходатайстве совета опекунов, он от души раскаивается, что вообще взялся за это дело, потому что его приятель оказался более виновен, нежели он предполагал. И вот я должна торчать в этом ненавистном мне городе и вести бесконечную тяжбу в ущерб моему здоровью и настроению. И, тем не менее, я легко могу снести эти и другие житейские невзгоды, но только не пренебрежение со стороны —, —, —, Кэда. Он часто говорил мне, что лучшее житейское правило, которого придерживались мудрецы всех веков — это ловить мгновенья, но, увы! счастливые мгновенья всегда недосягаемы для обездоленных. Скажите, пожалуйста, — Кэду, что я не могу припомнить в своем письме ни одного места, в котором сквозило бы раздражение, и крайне сожалею, если ему так показалось. Что же до моей тоски, то тут я бессильна, и вам остается только проявить снисхождение. Я всячески стараюсь ее преодолеть, но она сильнее меня. С тех пор, как я виделась с Кэдом, я прочитала больше, чем за долгое время в прошлом, и выбирала книги, требующие наибольшего внимания с тем, чтобы как-то занять свои мысли, но убеждаюсь, что, чем больше я размышляю, тем несчастнее себя чувствую.
Я уже как-то решила не досаждать вам больше моими письмами из боязни, что они покажутся слишком унылыми и станут вам в тягость, но для меня такое удовольствие писать вам, что это свело на нет мою решимость. Удовлетворение, получаемое мной при мысли, что вы вспоминаете обо мне, когда читаете мои письма, и наслаждение, которое я испытываю, ожидая их от — Кэда, вот причина, по которой я предпочитаю лучше быть немного в тягость вам, нежели усугублять тягостность моего собственного существования.
Свифт — мисс Эстер Ваномри
Клогер, 1 июня 1722
С тех пор, как я уехал из Дублина, это первый случай, когда я коснулся пером бумаги, и только десять дней, как я обосновался на одном месте[1215]; кроме того, я по неведению пропустил одну почту, что задержало отправку этого письма на пять дней. Перед тем мне сильно нездоровилось, как это обычно со мной бывает вследствие сырой погоды и перемены воды. Я и сейчас еще как следует не поправился, хотя чувствую себя уже гораздо лучше. Скверная погода держалась с таким постоянством, что я еще нисколько не ощутил благотворных преимуществ жизни в деревне, и похоже, что она и дальше будет такой же. Было бы бесконечно приятнее встречаться раз в неделю с Кендалом[1216] и прочее, иметь возможность проводить по утрам часа три — четыре за кофеем или обедать tete-a-tete [наедине (франц.).], а потом до семи опять попивать кофей. На все вопросы, которые вы можете мне задать, я отвечаю утвердительно. Я хорошо помню ваше отвращение и презрение к беседам, коими пробавляются в обществе; так вот, два дня кряду я был здесь настолько угнетаем одним джентльменом и его благоверной, что сделался раздражителен, как — мне недостает сравнения. Вы, надо думать, уже переехали в свое деревенское обиталище[1217] или собираетесь, впрочем, вам, кажется, предстоит скоро сессия суда[1218]. Я пробуду здесь достаточно долго, чтобы успеть получить ваш ответ и, возможно, еще раз написать вам, однако потом, если позволит здоровье, поеду дальше и буду извещать вас о своих дальнейших остановках. Несколько дней у меня была такая хандра, какую вы едва ли когда испытывали за всю свою жизнь; смелое утверждение, не правда ли. Помните, я по-прежнему призываю вас читать и гулять для совершенствования вашего разума и телесного здоровья и прошу вас не быть чересчур романтичной, а говорить и вести себя, как подобает обыкновенному земному существу.
Уже стало общим мнением, да и вы, наверно, частенько говорите, что я себялюбец, однако теперь я пребываю в таком унынии, что не могу этого сказать. Я от всей души желаю ради вас и себя, чтобы ваши новые знакомые были с вами. Да пошлет вам господь успешного окончания вашей тяжбы и благоприятного решения посредников; и помните, что богатство составляет девять десятых всего, что есть хорошего в жизни, а одна десятая — здоровье; а уж кофей занимает в ней куда меньшее место, но если все же и посчитать его за одиннадцатую долю, то без двух предыдущих его как следует не попьешь. И еще не забывайте фарфор в старом доме, и Райдер-стрит[1219], и путешествие полковника во Францию, и лондонское бракосочетание, и больную леди в Кенсингтоне, и дурное расположение духа в Виндзоре, и как надрывались, упаковывая ящик с книгами в Лондоне[1220]. В прошлом году я только и делал, что писал вам любезности, и вы были недовольны; в нынешнем я не стану их писать и вы опять будете недовольны, но при всем том мои мысли не переменились, и я pas-решаю вам быть губернатором и готов отвечать за последствия. Надеюсь, вы позволите мне во время нашей следующей встречи воспользоваться частью ваших денег, я обязуюсь вам честно возвратить их. Répondezmoy si vous entendez bien tout cela, et croyez que je seray toujours tout ce que vous désirez — adieu. — [Ответьте мне, хорошо ли вы все это уразумели и поверьте, что я всегда и во всем останусь таким, как вы желаете. До свидания! (франц.).]
Мисс Эстер Ваномри — Свифту
[июнь 1722]
—, —, —, Кэд, я уже было решила, что вы совсем забыли о моем существовании и о своем обещании писать мне. Разве это не жестоко, отсутствовать пять недель и не послать мне при этом ни единой строчки, чтобы я хоть знала, что вы здоровы и помните обо мне? Это тем более непростительно, что у вас стояла такая скверная погода, что ни о каких развлечениях вне дома не могло быть и речи. Что ж тогда еще вы могли делать, если не писать и читать? Карты вы, я знаю, не любите, да сейчас и не то время года, чтобы развлекаться таким образом. С тех пор, как я вас видела, я чаще появлялась в обществе, нежели прежде, и все потому, что вы так велели, и решительно утверждаю, что именно по этой причине день ото дня чувствую себя все хуже и хуже. Как-то на этой неделе я нанесла визит одной знатной даме, незадолго перед тем возвратившейся из путешествия, и застала у нее целое сборище дам и щеголей, одетых, надо полагать, самым изысканнейшим образом. Надеюсь, вы простите меня, если я признаюсь вам, что от души желала, чтобы вы были свидетелем этой сцены, поскольку весьма сомневаюсь, что вам доводилось когда-нибудь наблюдать нечто подобное или нечто более необычное. В поведении самой хозяйки сочетались столь разные повадки, что я никоим образом не берусь вам его описать, не рискуя истощить ваше терпение. Что же до ее слушателей, то можно было подумать, будто все они лишь ей одной обязаны своим существованием, настолько подобострастно они себя вели. Их манеры и жесты напоминали ужимки павианов и мартышек; они ухмылялись и болтали наперебой о вещах, совершенно мне непонятных. Стены комнат украшали гобелены, на которых прекрасно изображены были деревья. И вот в то время, как я любовалась ими и желала себ