нами». [Цитирую по кн.: Brocquy Sybill Le. Cadenus. pp. 43—44.] В том же письме почтенный епископ сообщал, что, по общему мнению, мисс Эстер Ваномри жила без веры в бога и что, когда декан Прайс предложил прочесть молитвы в ее последние минуты, она будто бы послала записку на клочке бумаги, вырванном из «Сказки бочки» — «Никаких Прайсов и никаких молитв» [No Prices, no prayers; (по-английски prayers — молитвы).]. Английские исследователи считают, что, поскольку епископ питал закоренелую вражду к Свифту, эти детали не внушают доверия. Действительно, деталь с запиской на листе, вырванном из «Сказки бочки», выглядит очень уж подозрительной, это как вещественная улика, доказывающая, откуда Ванесса почерпнула такие взгляды. Но слова «никаких молитв» — представляются нам весьма правдоподобными в устах женщины, писавшей Свифту, что «естественней поклоняться тому, кого зришь воочию, нежели тому, о ком знаешь понаслышке». Что же касается основного содержания письма (или, скорее, доноса) епископа Митского, то, по-видимому, оно не совсем беспочвенно: после смерти Ванессы душеприказчики стали готовить ее письма к изданию, и они были опубликованы, но далеко не все и лишь более, чем через 40 лет, незадолго перед смертью Маршалла, который лишь тогда решился выполнить волю Эстер Ваномри. Но и в последующих, более полных изданиях переписки многих писем недостает (ведь Эстер их нумеровала); за 5 лет, с 1715 по 1719 г. дошло только одно письмо (датировка которого тоже сомнительна); не исключено поэтому, что после ее смерти письма подверглись отбору. Кто это сделал? Какими соображениями руководствовался отбиравший? Какая часть писем уцелела? Ответить на эти вопросы невозможно. Во всяком случае, биограф Свифта Шеридан пишет, что письма были очень быстро подготовлены к печати, но узнавший об этом доктор Томас Шеридан (отец биографа) убедил Маршалла изъять печатную копию и уберег тем Свифта и Стеллу от многих тяжких минут.
Свифт уехал из Дублина, не оставя никому из служителей собора св. Патрика или друзей своего адреса, и только в августе он написал Шеридану: «В Дублине ли сейчас обе дамы? Если бы я знал об этом, я бы написал им. Здоровы ли они?» (Corresp., Ill, 464). Следовательно, он все это время не поддерживал с ними никакой связи. Возможно, своим длительным отсутствием он хотел помочь Стелле прийти в себя после пережитого потрясения, привыкнуть к мысли, что в течение долгих лет Свифт тайно поддерживал отношения с другой женщиной, о характере которых ей оставалось только гадать и утешаться сознанием, что этой женщины больше нет и все, с ней связанное, теперь дело прошлого. А возможно, и Свифту и Стелле события представлялись не в столь драматичном свете, ведь, как справедливо подметили исследователи, именно в это лето Свифт посвятил Стелле самые живые, исполненные непосредственного чувства и юмора стихи «Стелла в Вуд-Парке». Осенью обе дамы вернулись в Дублин, и жизнь их вошла в прежнюю колею; а Свифт нашел вскоре новую пищу для своей не знающей покоя мысли и темперамента: в начале 1724 г. он решил принять участие в кампании против введения в Ирландии новой разменной монеты, что неблагоприятно отозвалось бы на и без того полузадушенной англичанами ирландской экономике. Вступив в этот спор, Свифт придал ему совершенно иной оборот, мошенническую денежную реформу, затеянную англичанами, он превратил в повод для выступления в защиту достоинства населения Ирландии, его суверенных прав и, в частности, права самому решать дела своей страны. Наступили опять дни его торжества и возвышения, — но только в Лондоне он был славен своей близостью к сильным мира сего, а здесь его провозгласили выразителем своих чаяний униженные и гонимые. И в эти месяцы, заполненные напряжением борьбы и победы, события недавнего времени и образ несчастной Ванессы отошли на задний план и постепенно изгладились из его памяти.
Кроме того, у Свифта было еще одно занимавшее его дело — он завершал работу над «Путешествиями Гулливера». В 1726 г. книга была закончена, и в начале марта он повез рукопись в Лондон. Но это была не единственная цель поездки. Ведь он не был в Англии 12 лет. Он хотел повидать друзей, приглядеться к тамошней обстановке. Не исключено, что теперь, после эпопеи с монетой Вуда (так звали дельца, которому англичане поручили чеканку новых денег), он лелеял надежду, что виги уразумеют необходимость прислушаться к его мнениям и в ирландском вопросе и в ряде других. Не случайно он добился через графа Питерборо свидания со своим давним врагом — главой нынешнего кабинета вигов Робертом Уолполом, которому он изложил свою программу. Он встречается с принцессой Уэльской (будущей королевой Каролиной), оказывает ей кое-какие услуги, а она обещает отблагодарить его за это медалью. Ни для кого не было секретом, что ее супруг — принц Уэльский не ладит со своим отцом Георгом I, тем самым, который 12 лет тому назад отстранил всех тори, а ведь Георг I недолговечен. На всякий случай Свифт посвятил принцессу в одно очень деликатное обстоятельство: когда его назначили деканом св. Патрика, министры посулили ему 1000 фунтов на покрытие расходов, связанных с вступлением в должность. Это обещание в связи с падением кабинета так и не было выполнено. Правда, обещали деньги министры-тори, а теперь правят его враги виги и прошло столько лет, но… все равно, деньги были обещаны. При этом он просит принцессу передать У. [Уолполу. — А.И.], что Свифт не снизойдет до того, чтобы обращаться с такой просьбой к нему, но тут же предупреждает Т. Шеридана, которому все это сообщает в письме, чтобы тот зачеркнул эти последние строчки (мало ли что) и только на словах передал все это обеим дамам, ибо Стелле это будет приятно (Corresp., Ill, 139). Одновременно он завязывает знакомство с миссис Говард — она хороша собой и любезна и помогает многим, в том числе литераторам, — ведь она фаворитка принца Уэльского, а значит может вскоре именоваться фавориткой короля. И это был тот же человек, имя которого многие в Ирландии произносили теперь с благоговением и который привез с собой и Лондон для издания одну из самых беспощадных инвектив против английского двора и политических нравов страны — «Путешествия Гулливера».
Но что безусловно доставляло ему удовольствие — это встречи с друзьями — поэтом Попом, Арбетнотом, может быть, самым любимым, добродушным, остроумным; потом Свифт гостят в Доули — вновь приобретенном поместье Болинброка, которому парламентским актом дозволено было недавно вернуться на родину и вступить во владение своим конфискованным прежде имуществом; правда, в парламент Болинброк не был допущен, но с присущей ему энергией он открывает публицистическую кампанию против Уолпола и вигов; ему с пылом неофита помогает в этом Уильям Пултни, вчерашний виг, а ныне их яростный противник. И Свифт, встречавшийся с Уолполом, встречается и с Уильямом Пултни. Затем он гостит в усадьбе Попа Твиккенхем. Сколько общих воспоминаний, разговоров о литературе. Вот только встреча с Уолполом ни к чему не привела, они расстались еще большими врагами, нежели прежде, и Свифт позже даже высказывает опасение, что ему нельзя ехать во Францию, — как знать, не воспользуется ли Уолпол услугами наемных убийц, тогда как здесь, в Англии, он все же поостережется (Corresp., Ill, 207). Пожалуй, эти его опасения были излишни. И еще одна неожиданная неприятность настигла его в Англии. В апреле он получил письмо от Найтли Четвуда; его уведомляли, что в Ирландии вот-вот должна появиться в печати поэма «Каденус и Ванесса», которую он посвятил когда-то Эстер Ваномри. Правда, поэма уже несколько лет ходила в списках и была многим известна, да и сам он считает ее не более, чем «галантным жестом», но ни к каким уловкам он прибегать не намерен и, «…если кое-кто станет любить меня меньше из-за того, что столько лет назад я сочинил какую-то безделицу, пусть себе думают все, что им заблагорассудится» (Corresp., Ill, 129—130). Поэма и в самом деле вскоре вышла в свет; ее успех был так велик, что за один 1726 г. ее переиздали в Ирландии, Англии и Шотландии еще около 20 раз. Перед свидетельством столь неподдельного восхищения, которое Свифт выражал в поэме покойной Ванессе, хула и недоброжелательство по ее адресу должны были, казалось, умолкнуть; этого, однако, не произошло. И все же теперь Ванессе не грозило забвение: ее увековечил в своих стихах сам Свифт.
Но для Стеллы наступили, наверное, самые печальные дни: она уже не могла сомневаться — Свифт не только много лет таил от нее свои отношения с другой женщиной, но и воспел ее почти в тех же самых словах и выражениях и как раз в то время, когда он писал ей такие ласковые письма своего «Дневника» (ведь поэма в основном была написана в 1713—1714 гг.). Вокруг только и было теперь разговоров, что о героине поэмы, и Стелле, по-видимому, приходилось делать вид, что это нисколько ее не задевает. Один из современников вспоминает любопытный эпизод, относящийся к этому времени: за обедом в поместье приятеля Свифта и Стеллы — Форда, Вуд-Парке, где гостила Стелла, зашел разговор о напечатанной недавно поэме; один из присутствовавших джентльменов, ничего не подозревая о положении Стеллы и ее отношениях со Свифтом, заметил, что Ванесса несомненно была незаурядной женщиной, коль скоро она вдохновила Свифта на такие стихи. При этих словах миссис Джонсон улыбнулась и ответила, что не считает это столь уж очевидным, поскольку, как хорошо известно, декан мог прекрасно описать даже палку от метлы (Дилени, р. 58). [Стелла имела в виду пародийный набросок Свифта «Размышления о палке от метлы».] Это сказано очень язвительно, но свидетельствует не только об уязвленной гордости Стеллы, но и о ее большом самообладании. Видимо, это давалось тяжелой ценой. Вскоре Стелла слегла.
О том, как Свифт воспринял эту весть, лучше всего свидетельствуют его письма к немногим самым близким друзьям: «Того, что вы пишете о миссис Дж[онсон], я давно ожидал с тяжелым сердцем и тоской. Наша дружба была безупречной и длилась 35 лет. Обе они приехали в Ирландию по моему совету и с тех пор были верными моими спутницами; если уйдет из них та, которую я наипаче почитаю, поскольку она обладает всеми достоинствами, какие только могут украшать человека, то остаток моих дней будет чрезвычайно печальным. Последние два месяца я догадывался об истине, несмотря н