[620], который вскоре ушел. Крестными отцами были лорд-казначей и лорд Риверс, а крестной матерью сестра миссис Мэшем, миссис Хилл[621]. Ребенок ревел, как бык; я принес миссис Мэшем мои поздравления, а она просила меня заботиться о моем племяннике: ведь мистер Мэшем — один из моих братьев по нашему Обществу и, следовательно, его сын доводится мне племянником. Миссис Мэшем сидела в кровати одетая, и постель была оправлена, не то что в Ирландии, где всегда кажется, что ты застал женщину в разгар родов, потому что видишь, как стеганое покрывало (или как там у вас это называется) вздымается на бедрах и животе. У этого покрывала есть какое-то другое название, и вы, конечно, не преминете сейчас же надо мной посмеяться, дерзкие девчонки. К ужину пришел Джордж Грэнвил, и мы просидели до одиннадцати, а потом лорд-казначей довез меня до моей квартиры на Саффолк-стрит. Говорил ли я вам когда-нибудь, что лорд-казначей плохо слышит на левое ухо, точно так же как и я? Он всегда поворачивается к говорящему правым, и слуги обычно шепчут ему только на это ухо. Я не осмеливаюсь сказать ему, что у меня такой же изъян, боюсь, он подумает, будто я притворяюсь, чтобы подольститься к нему.
6. Вы должны читать эту запись раньше предыдущей, потому что я напутал и совсем забыл написать вам отчет о вчерашнем дне, настолько он был ничем не примечателен. Обедал с доктором Кокберном, а вечером, до десяти часов, просидел с лордом-казначеем. По четвергам у него всегда собирается большое общество, но только из числа избранных, и он меня приглашает. Итак, доброй вам ночи за прошлую ночь и прочее.
8. Утро. Я сегодня уезжаю с лордом-казначеем в Виндзор и оставлю это письмо здесь с тем, чтобы его отнесли на почту. А теперь давайте послушаем, что нам рассказывает ваше первое письмо, № 19. Как вы уверяете, мадам Дингли, вы все еще находитесь в Уэксфорде. Я думаю, что ни одно из моих писем до сих пор не пропадало. Итак, если верить вам, то существуют Айниш-Кортси и река Слейни[622] — что и говорить, прелестные названия, особенно в устах леди. Ваш почерк похож на почерк Дингли, слышите, неряшливая, беспутная девчонка. — Да, в самом деле чрезвычайно похож[623]. — Что такое? Даже и не заикайтесь о том, чтобы писать или читать, пока ваши глазки не выздоровеют и притом как следует выздоровеют. Хорошо, если бы Дингли по временам читала вам, чтобы у вас не пропала вовсе охота к чтению. Слава богу, это мерзкое онемение наконец-то у вас прошло. Прошу вас, совершайте моцион, когда вы отправляетесь в город. Это что еще за игра такая — «ломбир», в которую вы играете с доктором Элвудом[624]? Или, быть может, вы имели в виду испанскую игру ломбер? Ваша сумочка с фишками? Сами вы сумочка с фишками! Болтушка, вот вы кто! Да, да, вам, конечно, просто везет, деньги в кошелек несет. Восьмишиллинговый чайник! Это еще что за дьявольщина? Медный или оловянный? Что ж, это вполне соответствует ирландским представлениям о хорошем тоне: разыгрывать в лотерею чайники. Как вы растрещались, и все только ради того, чтобы убедить меня, что у Уоллса нет вкуса. С головой у меня по-прежнему все хорошо. Зачем же вы тогда пишете, дорогая сударыня Стелла, коль скоро у вас такое слабое зрение, что вы ничего не видите? И можно ли испытывать радость, читая ваше письмо, когда знаешь об этом? Стало быть, Дингли не может писать по причине суматохи, вызванной приездом в Уэксфорд новых гостей. Мне остается лишь предположить, что вам мешает шум сотни их лошадей? Или что вы все спите в одной галерее, как в лазарете? Что? Вы боитесь, что растеряете в Дублине все знакомства, которые завели в Уэксфорде? И особенно с епископом Рэфуским[625], этим выжившим из ума старым распутником? Двадцать человек за завтраком одновременно? Это все равно, что пять фунтов сразу, да еще впервые в жизни. Боюсь, мадам Дингли, что в своем описании путешествия вы обнаруживаете склонность привирать, хотя делаете это не столь неуклюже, как Стелла, которая просто плетет небылицы, как я докажу в своем следующем письме, если только увижу, что к моему намерению относятся благосклонно. — Так, значит доктор Элвуд утверждает, что в моих сочинениях множество удачных мест. Чума на его похвалы. Да здесь любой мой враг и тот похвалил бы щедрее. На что уж герцог Бакингэм, и тот отозвался бы лучше, хотя мы с ним друг друга не переносим, и кое-кто из вельмож постоянно натравливает меня против него: они передают мне все, что он обо мне говорит, и еще больше подогревают нашу взаимную неприязнь, как я полагаю, просто потехи ради. — Нет, это не перо ваше заколдовано, мадам Стелла, а это ваши обычные косолапые закорючки[626] S, вот такие sS; а надо вот так, sSS, да-с, вот как надо, вот это правильно. Прощайте и пр.
Хорошая погода у нас кончилась, и боюсь, что мы сегодня поедем под дождем. Я должен нынче бриться, и мне предстоит еще много дел.
Когда Стелла жалуется, что ее перо заколдовано, это всего лишь означает, что в него попал волосок. Вы ведь знаете, что малый, которого прозывали Помоги-господи, думал то же самое о своей жене и по той же причине. По-моему, это очень удачно подмечено; я нарочно открыл письмо, чтобы сказать вам это.
Отрежьте написанные мной выше два долговых обязательства, позаботьтесь, чтобы на одном из них была проставлена передаточная надпись на девять фунтов, и получите деньги по другому; и еще сообщите, как обстоит дело с нашими взаимными расчетами, чтобы к 1 ноября они были приведены в порядок. Прошу вас быть в этих делах как можно более аккуратными. Однако двадцать фунтов, которые я вам одолжил, сюда включать не следует, так что смотрите не ошибайтесь. Я не обижу вас, равно как и вы не обидите меня, и довольно об этом. О господи, до чего в последнее время Престо растолстел! Да, но при всей упитанности он любит МД в тысячу раз больше своей жизни. Скажите ему эти слова. Я готов подтвердить их десять миллионов раз, клянусь спасением души, и пр. и пр.
Я еще раз открыл свое письмо, чтобы сказать Стелле, что если она будет пренебрегать моционом после пребывания на водах, то все их благотворное воздействие пойдет прахом. Меня не было бы в живых, если бы я не использовал любую возможность для прогулок. Ну, пожалуйста, прошу вас, сделайте одолжение бедному Престо.
Письмо XXX
Виндзор, 8 сентября 1711.
[суббота]
Я велел кучеру остановиться у почтовой конторы, чтобы отдать мое двадцать девятое письмо; это было в два часа пополудни, когда я направлялся к лорду-казначею, с которым и пообедал; а сюда мы добрались только в четверть девятого, но светила луна, так что особая опасность перевернуться нам не грозила; лорду-казначею хоть бы что — он только знай себе посмеивается, когда я распекаю его за неосторожность. Мы были с ним только вдвоем и поужинали вместе с мистером Мэшемом и любимым лекарем королевы шотландцем доктором Арбетнотом. После ужина на меня напала непреодолимая сонливость; я изо всех сил пытался скрыть это и полагал, что никто этого не заметил, однако при расставании лорд-казначей сказал мне, что я уже успел слегка вздремнуть. Уже час ночи, но он любит засиживаться допоздна.
9. У королевы все не проходит приступ подагры, но ей уже лучше; после богослужения она принимала гостей в своей опочивальне, но толпа была так велика, что мне не удалось ее увидеть. Не желая очутиться в какой-нибудь многолюдной и шумной компании, какие собираются обычно в Виндзоре к обеду по воскресеньям и которые я ненавижу, я пообедал со своим братом сэром Уильямом Уиндхемом и еще кое с кем из нашего Общества. Вечером мы ужинали у лорда-казначея в обычном своем кругу: лорд-хранитель печати, господин секретарь, Джордж Грэнвил, Мэшем, Арбетнот и я. Из-за дождя мне не удалось сегодня погулять, чем я весьма огорчен. — Столько прекрасных фруктов, а я не решаюсь съесть даже самую малость. Я съел нынче одну винную ягоду и еще позволяю себе по временам полакомиться несколькими ягодами шелковицы, потому что говорят, будто они полезны, а, как вы знаете, добрая слава много значит. В Лондон я возвращусь завтра, хотя думал пробыть здесь неделю, чтобы иметь досуг для одной затеи, над которой сейчас тружусь. Но я решил отложить это до следующей недели, в субботу я снова приеду сюда, потому что должна состояться встреча нашего Общества за ужином у господина секретаря. Я веду здесь очень размеренный образ жизни: утром по воскресеньям неизменно навещаю лорда-хранителя печати, а ужинаю в одной и той же компании у лорда-казначея. Нынче вечером я уже не клевал носом, как вчера, решив не поддаваться сонливости; хотя сейчас, когда я это пишу, уже далеко за полночь.
Лондон, 10. Лорд-казначей, Мэшем и я выехали нынче из Виндзора в три пополудни. Мы высадили Мэшема в Кенсингтоне, где находится его супруга, и к шести добрались домой. Обедать мы сели только в семь, а ушел я от лорда-казначея в двенадцатом часу. Патрик возвратился в Лондон с секретарем: у меня теперь больше хлопот с Патриком и с моим чемоданом, чем с самим собой. Забыл сказать вам, что в субботу, когда я ехал в Виндзор, я догнал леди Джиффард и миссис Фентон в карете, которая, как я полагаю, направлялась в Шин. Случилось так, что я в это время ехал один в карете брата лорда-казначея, у которого было дело к милорду; они ехали следом за мной и догнали меня уже в Тэрнхем-Грин, в четырех милях от Лондона, после чего его брат повернул назад, а я поехал дальше с лордом-казначеем в его карете: вот почему так вышло, что обе дамы видели меня, но не с лордом-казначеем. Миссис Ф. с неделю тому назад приходила ко мне, она просила меня помочь определить ее сына