разится на его репутации и может повлечь за собой его крушение. Я, правда, знаю обо всем этом только со слов типографа, присутствовавшего при обсуждении, а как это восприняли министры и каковы их надежды и опасения, сказать не могу до тех пор, пока не увижусь с ними. Завтра рано утром я буду у секретаря и тогда смогу рассказать вам больше, а также, если выберу время, напишу полный отчет епископу Клогерскому и архиепископу Дублинскому. Я ужасно пал духом. Мне не терпится узнать, как перенес удар лорд-казначей и что он намерен предпринять. На заседании парламента присутствовал и герцог Ормонд, приехавший в Лондон сегодня.
8. Рано утром я побывал у секретаря и говорил с ним о вчерашних событиях. Он выразил надежду, что когда обо всем этом доложат нынче палате лордов, те откажутся одобрить решение своего комитета, и дело таким образом кончится ничем, кроме разве некоторого ущерба для репутации лорда-казначея. Только я успел пообедать с доктором Кокберном, как пришел член парламента от Шотландии и сказал, что поправка, направленная против кабинета министров, все-таки прошла в палате лордов большинством почти два к одному. Я тотчас же отправился к миссис Мэшем; по дороге мне встретился доктор Арбетнот (любимый лекарь королевы), и мы пошли вместе. Миссис Мэшем только что вернулась от королевы, которой она прислуживала за обедом, и собиралась сама сесть за стол. Оказалось, она еще не слыхала о том, что дело обернулось против нас. Как выяснилось, лорд-казначей был настолько беззаботен, что в то время как этот вопрос обсуждался в палате лордов, он находился у королевы. Я тотчас же сказал миссис Мэшем, что либо она и лорд-казначей сговорились с королевой предать нас, либо же королева предала их обоих. Мое первое предположение она со всей решительностью отвергла, и я ей поверил, однако она сообщила мне кое-какие сведения, дающие основания заподозрить, что королева от нас отступилась. Так, вчера, например, когда королева уходила из палаты лордов, где она присутствовала во время прений, лорд-камергер герцог Шрусбери спросил ее, кому из них ее проводить — ему или обер-гофмейстеру графу Линдсею[730], на что она коротко ответила: «Ни тому, ни другому», — и подала руку герцогу Сомерсету, громче всех других ратовавшему в палате лордов за поправку, направленную против мира. Она привела еще несколько примеров в том же духе, убедивших меня, что королева вероломна или, по крайней мере, слишком уж колеблется. Мистер Мэшем просил нас задержаться, потому что к ним должен был зайти лорд-казначей, и мы решили задать ему жару за допущенную им беззаботность в обеспечении большинства. Он пришел, казалось, в таком же хорошем настроении как обычно, однако выражение его лица изобличало, как я заметил, явное смущение. Я стал над ним подшучивать и попросил его отдать мне свой жезл, он так и сделал, и тогда я сказал, что если бы он доверил его мне хотя бы на неделю, я бы все уладил наилучшим образом; он спросил: каким же именно? И я ответил, что немедленно отстранил бы лорда Мальборо, обеих его дочерей[731], герцога и герцогиню Сомерсет и лорда Чомли[732] от всех занимаемых ими должностей и что едва ли кто из его друзей со мной не согласится. Арбетнот спросил его: как могло случиться, что он не заручился поддержкой большинства? И единственное, что лорд-казначей нашелся ответить, было, что он бессилен, если люди лгут и нарушают клятву. Ответ довольно жалкий для министра ее величества. Он еще обмолвился словами из Писания, что «сердце царей неисследимо»[733]. Я сказал, что именно этого я и опасался и что это наихудшая новость из всех, какие он мог мне сообщить. Я заклинал его разузнать, на что мы можем теперь рассчитывать, и после некоторой заминки он попросил меня не беспокоиться, потому что все, мол, еще уладится. Мы всячески упрашивали его хоть немного перекусить, но он непременно хотел идти домой, потому что был уже седьмой час, и уговорил меня пойти с ним. У него дома мы застали его брата и господина секретаря. Он велел своему сыну составить список всех тех членов палаты общин, которые занимают какие-нибудь должности и тем не менее голосовали против кабинета министров, притом в таком тоне, как если бы всех их ожидало неминуемое смещение. Боюсь, однако, что ему не удастся это осуществить. Через час пришел лорд-хранитель печати, и они занялись делами, а посему я попрощался с ними и возвратился к миссис Мэшем, но у нее были гости, и я не захотел остаться. — Сегодняшняя запись получилась очень длинной, но ведь речь шла о дне, который может привести к большим переменам и повлечь за собой гибель Англии. Виги теперь ликуют, они предсказывали, как все произойдет, но мы думали, что это лишь пустое бахвальство. Более того, они заявляли, что парламент распустят еще до Рождества и, возможно, что так оно и будет. И все это козни пр[оклят]ой герцогини Сомерсет. Я предупреждал их об этом еще девять месяцев тому назад и с тех пор повторял по меньшей мере раз сто, да и секретарь всегда опасался этого. Я сказал нынче лорду-казначею, что у меня по сравнению с ним хотя бы то преимущество, что ему отрубят голову, а меня повесят, и потому я унесу свое тело в могилу в целости и сохранности.
9. Утром был у господина секретаря; мы оба с ним того мнения, что королева вероломна. Я рассказал ему обо всем, что слышал, и он подтвердил это другими примерами. Потом я пошел к моему другу Льюису, который посылал за мной. Он ни о чем другом не говорит, кроме как о намерении укрыться в своем поместье в Уэльсе. Он дал мне основания предположить, что между королевой и вигами существовал сговор. Лорд, Сомерс, как он слыхал, будет назначен казначеем, а что касается герцогини Сомерсет, то, по его мнению, прежде чем удастся ее удалить, она добьется роспуска парламента и созыва нового, вигистского, что вполне возможно сделать, взяв проведение выборов в свои руки. Положение сейчас критическое, и ближайший день или два окажутся решающими. Я попросил Льюиса заручиться обещанием лорда-казначея, что как только тот убедится, что перемены неизбежны, он тотчас отправит меня куда-нибудь за границу в качестве секретаря при посольстве, где я мог бы оставаться до тех пор, пока новый кабинет министров не сочтет необходимым меня отозвать, а тогда я месяцев на пять или шесть скажусь больным, пока вся эта буря не уляжется. Надеюсь, он мне в этом не откажет, ведь мне едва ли стоит полагаться на милосердие моих врагов, пока их гнев не остыл. Обедал с секретарем; он притворяется веселым, и, судя по всему, уповает на то, что все еще уладится. После обеда я отвел его в сторонку и, напомнив о всех услугах, которые я им оказывал и за которые не просил никакого вознаграждения, полагая, что, по крайней мере, могу рассчитывать на безопасность, обратился к нему с той же просьбой: послать меня за границу до наступления перемен. Обняв меня, он поклялся, что позаботится обо мне, как о самом себе, и просил не терять присутствия духа, потому что в ближайшие два дня мудрость лорда-казначея проявится больше, нежели когда бы то ни было; он-де умышленно не противодействовал событиям, а тем временем принял меры, чтобы обратить потом все к своей выгоде. Я ответил: «Дай-то бог!», хотя ничему теперь не верю; насколько я могу судить, игра проиграна. Вскоре я узнаю больше, и мои письма явятся, во всяком случае, достоверной историей, показывающей вам шаг за шагом эти перемены.
10. Утром был у Льюиса, который высказал предположение, что они позволят парламенту заседать до тех пор, пока он не выделит необходимых денег, а весной распустят его и разделаются с нынешним кабинетом, Он передал лорду-казначею мою просьбу, и милорд настоятельно просил его заверить меня, что все будет хорошо и мне нечего опасаться. Пообедал я в Сити с приятелем. Палата общин явилась нынче к королеве, чтобы вручить ей свой адрес, и все лорды, которые стояли за договор о мире, пришли вместе с ними, дабы выказать тем свою добрую волю. У меня имеются теперь новые доказательства вероломности королевы, и это постепенно становится известно всем.
11. Между двумя и тремя я пошел повидать миссис Мэшем; в то время, как я дожидался, когда она выйдет из спальни, где она примеряла юбку, к ней пришел лорд-казначей и, увидя меня, стал надо мной посмеиваться. «Чем знаться с таким малым, как Льюис, — сказал он, — вам бы следовало лучше водиться со мной. У меня, по крайней мере, не цыплячья душа и сердце не как у мышонка». Потом он прошел к миссис Мэшем, а когда уходил, то попросил ее позволить мне пойти к нему на обед. Он полюбопытствовал, не боюсь ли я появляться на людях в его обществе? Я ответил, что никогда в жизни не придавал цены должности лорда-казначея и потому всегда буду питать равное почтение, будь то к мистеру Гарли или к лорду Оксфорду. Мне показалось, что он говорил довольно хладнокровно, как если бы рассчитывал, что все случившееся послужит ему только на пользу. Я не удержался и намекнул, что он и сам не был уверен в королеве и что эти подлые заморыши — лорды никогда бы не осмелились голосовать против кабинета министров, если бы Сомерсет не заверил их, что тем самым они угодят королеве. Он согласился со мной, что это действительно дело рук Сомерсета. Я просидел у него до шести, после чего к нему пришел голландский посол де Бюис, и я откланялся. Прайор тоже остался после обеда и посидел немного с нами; я заметил, что он, как и все они, пал духом, хотя каждый старается не подавать вида.
12. В Лондон приехал Форд, я виделся с ним вчера вечером, и хотя рассказал ему о положении дел, он, тем не менее, не только этим не обескуражен, но, напротив того, настроен весьма бодро. Нынешние перемены столь живо напоминают недавнее прошлое, что я диву даюсь, как люди этого не замечают. Секретарь посылал вчера за мной с приглашением на обед, но меня не было дома: возможно, он хотел мне что-нибудь сообщить. Сейчас утро, и я пишу в постели. Я собираюсь пойти к герцогу Ормонду, которого еще не видал. Доброго вам утра, сударыни. — Вечером. Утром повидал герцога Ормонд