зал гроб – хороший гроб, даже отличный по соотношению цены и качества, и не слишком дорогой. Сэм Гибсон обещал прислать за покойницей в тот же вечер.
Близилось время обеда, когда Дугал вернулся домой. Джесси возилась у кухонной плиты – она испекла прекрасный пирог с мясом и почками. Этот пирог и еще один, с заварным кремом, были на столе. Как и виски.
Джесси сочла за должное посетовать:
– И в такое время нам приходится есть! Я просто в шоке.
– А мне и не хочется, – возразил Дугал, принимая свое блюдо, затем он отправил в рот большой нежный кусок пирога. – Но полагаю, это поддержит наши силы.
– Давай-ка прикинем, – сказала Джесси, – какова там страховка на сегодняшний день?
– Около пятисот, – ответил Дугал и проткнул вилкой аппетитно выглядящую картофелину.
– Боже, о боже! Это куча денег.
– Да, это куча денег.
В дверь позвонили. Это был доктор Хислоп, который сразу отправился к ним после возвращения из Маркинча, расстроенный тем, что старушка умерла после консультации у него.
Джесси встретила его в коридоре:
– Вы не возражаете, если я не пойду с вами, доктор? У нас от этого такой шок. Левая дверь, наверху.
Хислоп поднялся и один вошел в комнату. Он поднял жалюзи. Затем ему бросилась в глаза бутылка микстуры с хлородином на столе у окна. Он с изумлением посмотрел на нее. Бутылка опустела на одну треть.
Он быстро подошел к кровати, приподнял веко старушки. Зрачок с булавочную головку. Он прощупал ее запястье, и на его лице появилась слабая улыбка. Достав из своей сумки пузырек с крепким раствором нашатырного спирта, он открыл его и сунул под нос старушке. Целое мгновение никакой реакции, но затем пожилая женщина чихнула.
Она сонно открыла глаза, посмотрела на него и зевнула. Склонившись над ней, он прокричал ей на ухо:
– Сколько этого лекарства вы приняли?
– Э, что? Две столовые ложки, как вы мне сказали.
– Неудивительно, что вы столько спали! – крикнул он. – Но теперь вам давно пора вставать.
Он закупорил бутылку с хлородином, сунул ее в карман и спустился на кухню.
– Не хотите ли немного выпить, доктор? – печально спросил его Дугал.
– Думаю, не откажусь, – искренне согласился Хислоп. – Хотя впервые слышу, чтобы вы предлагали кому-нибудь выпить, Дугал.
Осиротевший сын жалобно покачал головой:
– Теперь есть повод, доктор. Моя бедная старая матушка! Я убит горем, что ее от нас заберут!
– Мы все убиты горем, – эхом отозвалась Джесси.
– Ну, выпьем за здоровье, Дугал, – сказал Хислоп.
– За ваше здоровье, доктор, – печально ответил Дугал. – Нам понадобятся четыре справки. Она у меня была членом четырех клубов, бедняжка.
Наверху раздался громкий шум, а затем хлопнула дверь.
– Господи помилуй! – побледнев, воскликнула Джесси. – Что это?
– Великолепное виски, Дугал! – от души признал Хислоп.
Послышались звуки, будто кто-то спускается по лестнице.
– Ты слышишь? – снова воскликнула Джесси. – Кто это там ходит?
Дверь открылась, и в комнату вошла старая миссис Тодд.
Джесси взвизгнула.
– Боже! – вскрикнул Дугал, расплескав виски.
Парализованные, они смотрели, как старушка придвинула свой стул к столу и положила себе пирог на тарелку. Зевнув, она хихикнула и потом уже, посмотрев на пироги с мясом, с заварным кремом и на виски, воскликнула:
– Сегодня грандиозный обед, а я просто умираю с голоду!
Она с большим аппетитом принялась за еду. Тут уж доктор Хислоп предоставил ее самой себе.
Снова цветет герань
Как это ни удивительно, но первые признаки странности Алекса Динса проявились в саду Арден-Хауса. Алекс работал садовником и регулярно, как часы, приходил, чтобы поддерживать сад Камерона в чистоте и порядке, как, впрочем, и дюжину других садов в округе.
В тот день он сажал цветы на лужайке перед домом, когда, хрустя гравием по подъездной дорожке, мимо проходил Камерон.
– Добрый день, Алекс! – сказал доктор, а затем остановился на мгновение. – О господи, дружище! Что это такое ты тут творишь?
Алекс высаживал на большую круглую клумбу кальцеолярии – целую россыпь крупных бусин желтой кальцеолярии.
– Неужели ты не знаешь, что я не выношу эту убогую желтую дрянь?! – воскликнул Камерон. – Где моя красная герань – моя любимая «Скарлет Вондер»?
Эта красная герань были неотъемлемым атрибутом Арден-Хауса, и Камерон ее обожал.
Алекс встал, невысокий, коренастый, в рубашке с коротким рукавом, с обветренным лицом, с большими, в сухой земле, руками.
Смущенно глядя себе под ноги, он заметил:
– Желтый – это прекрасный цвет. Вы не понимаете! Он напоминает мне яичный желток! – И хохотнул.
Камерон был ошарашен. Динс, милейший человек, порядочный, почтительный, надежный, как скала, проработал в Арден-Хаусе почти пятнадцать лет.
Пьяный, подумал Камерон. Однако что-то тут было не так. У Камерона, поскольку он спешил, не было времени на дальнейшие разговоры, и он просто тихо сказал:
– Убери эти кальцеолярии, Алекс, дружище! И немедленно посади герань.
Затем он вышел за ворота.
И все же, когда он вернулся домой после посещения больного, Алекс уже ушел, а на клумбе перед домом красовались кальцеолярии.
Это было только начало. А вскоре по городу пошли слухи о странном поведении Алекса Динса. В воскресенье он прошелся по Хай-стрит в одной рубашке и штанах на подтяжках. Накануне днем он попросил у Бейли Пакстона спичку и, не обращая внимания на незажженную трубку, с детским ликованием наблюдал, как догорает яркое пламя. Соседи слышали, как он честил свою сестру Энни, которая вела его домашнее хозяйство, и однажды за обедом, когда она поставила перед ним тарелку с шотландским бульоном, который брат очень любил, он в ярости схватил тарелку и швырнул ее в окно.
Кульминация наступила шесть недель спустя, когда Энни Динс принесла в Арден-Хаус записку от доктора Снодди из Ноксхилла. Записка была адресована Камерону, и текст ее гласил: «Немедленно приходите. Я хочу, чтобы вы подтвердили рецидив опасного сумасшествия».
Был серый, сырой полдень первого сентября, и Камерона прихватила его старая болячка – астма. Он сидел в своем кресле в кабинете с ингалятором из бальзама. Финлей Хислоп устроился в кресле напротив, вернувшись после утреннего обхода, который совершил один.
– Боже мой! Боже мой! – воскликнул Камерон, взяв у Джанет записку и прочтя это безапелляционное послание. – Бедный Алекс! Я прямо-таки опечален!
И он сделал вид, что собирается сбросить с себя плед.
Но Джанет, с порога наблюдавшая за ним, грозно заметила:
– Сегодня вы и шагу не сделаете из этого дома.
Он посмотрел на нее поверх очков, затем с хриплым вздохом уступил:
– Ну-ну, Джанет. Может быть, ты и права. Скажи Энни, что доктор Хислоп скоро придет.
Когда экономка ушла, Камерон передал записку своему ассистенту, который прочитал ее дважды.
– Во всяком случае, для него это достаточно позитивно.
– В этом весь Снодди! – ответил Камерон. – Тебе, должно быть, известно, что по закону требуется два независимых медицинских заключения, чтобы признать человека невменяемым. Поверь, это единственная причина, по которой Снодди послал за мной. Он человек, который, кроме себя любимого, никого не признает. А коли так, просто будь поаккуратнее со Снодди в данном случае.
Снаружи уже ждал Джейми на своей двуколке. Он застегнул на молодом докторе непромокаемую накидку, и они покатили в тумане под моросящим дождем.
– Я расстроен из-за Алекса! – внезапно воскликнул Джейми. – Мы с ним друзья. И Энни, – продолжал он деревянным голосом. – Мы с ней тоже довольно дружны.
Тут Хислоп вспомнил обрывок сплетен. Довольно дружны! Конечно же, Энни и Джейми хороводили последние пять лет.
– Сочувствую, Джейми, – сказал доктор. – Но может, все не так плохо, как ты думаешь.
– Плохо! – пробормотал Джейми. – Хуже не бывает. Он совсем спятил, бедняга. Я ничего не могу понять. Если его отправят в сумасшедший дом… Господи! Это место – конец всему.
Повисла тишина.
Они свернули с Хай-стрит на дорогу, ведущую из центра города к железнодорожной станции. Из тумана показался ряд старых домов. Двуколка остановилась у самого последнего.
В гостиной Хислопа ждал доктор Снодди. Его лицо выражало быстро растущее возмущение, которое позволяет себе человек, считающий себя важной персоной. При появлении Хислопа Снодди воскликнул:
– Вы слишком медлительны, сэр, чертовски медлительны! Если бы вы были моим ассистентом, я бы научил вас быть порасторопнее.
Хислопу хотелось ответить, что он не ассистент Снодди, но, помня предупреждение Камерона, промолчал.
Снодди помахал золотым пенсне:
– А Камерон не может приехать?
– Нет.
– Абсолютно разбит?
– Я так не думаю!
– Ага! Ваше лечение помогло старому пню.
Хислоп не ответил.
Они уставились друг на друга. Снодди видел перед собой крупного ширококостного молодого человека с серыми серьезными глазами, в простой одежде и совершенно лишенного хороших манер. Хислоп же видел невысокого напыщенного старика, с песочного цвета волосами, пухлыми губами и раздраженно вскинутыми бровями – хорошо одетый сморчок, спесивый и надменный.
Без сомнения, Сэмюэл Снодди был о себе самого высокого мнения. Он не был ливенфордцем – приехал из Англии, – но он был женат на жительнице Ливенфорда, богатой женщине чуть старше его, вдове Питера Иннеса, бывшего судового брокера.
С тех пор как Снодди женился на миссис Иннес, его врожденное тщеславие переросло в высокомерие. Он окучивал графство, имел экипаж, его врачебная практика хотя и уменьшалась в размерах, но все-таки держалась на плаву. Случай, конечно, нетипичный, но таков был доктор Снодди. И теперь, завершив свой снисходительный обзор молодого Хислопа, он сказал:
– Что ж, я не задержу вас надолго. Вы знаете, что нужно сделать. Я наверху осмотрел беднягу. Он совсем сошел с ума. Напишите свое заключение. Вам это не составит никакого труда. Я хочу уехать отсюда.