В четыре часа утра он встал, надел рабочую одежду и пошел в пекарню. Он надеялся, что привычная рутина успокоит его, отвлечет от мрачных мыслей. Но из этого ничего не получилось. К концу дня он впал в еще большее отчаяние. Внешне спокойный, он выполнял свои обязанности так, будто ничего не случилось.
Но теперь он знал, что у него рак.
Ночью он снова не спал. За завтраком жена озабоченно посмотрела на него:
– Ты что-то почти перестал есть.
– Чепуха! – запротестовал он и в доказательство добавил себе бекона и яиц.
Все его чувства теперь онемели, кроме осознания собственного состояния. Возможно, он отчасти свихнулся. Его лихорадочно работающее воображение продвинуло его еще на одну ступень. Тот факт, что у него рак, был принят, доказан. Что же в таком случае делать? Операцию, сказал доктор.
Он видел себя в больнице на узкой койке. Он видел, как его везут в операционную. Что за дрянь тебе там дали? Хлороформ – вот что это было. Тошнотворная, едкая дрянь, которая по-быстрому отправила тебя в забвение.
Но что произошло в этом его забвении? Возле рта сверкнули острые скальпели. Они вырезали ему язык. К горлу подступило удушающее рыдание.
А после операции? Он очнется в той же узкой постели, объект сочувствия и невыносимой заботы. Человек, который больше не может говорить.
О, это было ужасно, ужасно невыносимо! От этих мучительных мыслей он просто перестал существовать.
Прошла ночь, а может быть, и сто лет! Наступил четверг. Он достиг почти апогея своих страданий – таких сокрытых в его душе страданий, каких в нем никто и представить себе не мог.
В четверг после ланча он спустился к реке. Был прилив, и вода неслась мимо причала всего в нескольких футах от него. Он тупо уставился на нее. Один шаг, и все будет кончено – все его несчастья. Река, бурлящая у каменных пирсов, казалось, звала его.
Внезапно он услышал голос рядом.
– Пришел подышать свежим воздухом, Вилли?
Это был улыбающийся ему Питер Ленни.
Как будто во сне он услышал свой ответ:
– Днем в пекарне довольно жарко.
Они постояли молча, затем Питер Ленни сказал:
– Я прогуляюсь с тобой, если тебе в ту же сторону.
Они поговорили, пройдясь по набережной. Бежать Вилли было некуда. Он должен был продолжать этот кошмар.
День прошел. Он выпил чашку чая, затем, поднявшись наверх, переоделся в свой воскресный костюм. Он принял решение. Он откажется от операции. Он решил умереть.
В половине седьмого он сказал Бесси, что немного прогуляется. Когда он шел по Черч-стрит, у него возникло странное ощущение нереальности происходящего, как будто он был призраком, идущим на собственные похороны.
– Доктор у себя, Джанет?
Он снова повторял эту глупую, бессмысленную фразу. Да! Он снова сидел в столовой, уставившись на скрипку, висевшую над камином.
А потом он снова оказался в приемной, стоя перед докторским столом, как на суде Господнем.
Хислоп долго-долго смотрел на него. Затем, поднявшись, он протянул руку:
– Я хочу поздравить вас, Вилли Крейг. Я получил полный отчет из отделения патологии. Ничего злокачественного. Просто раздражение на языке. С лечением это пройдет через пару недель.
Вихрь чувств поднялся в Вилли. Огромная волна радости захлестнула его. Он готов был упасть в обморок от восторга и облегчения, но на его спокойном лице не отразилось ровно ничего.
– Я вам очень обязан, доктор, – произнес он. – Я… я… я очень рад, что это не опухоль.
– Надеюсь, вы не волновались, – сказал Хислоп. – Конечно, я бы никогда не сообщил вам, чего я опасаюсь, если бы не знал, что вы не из тех, кто впадает в панику.
– Все в порядке, доктор, – пробормотал Вилли. – Похоже, я действительно не впадаю в панику. – И на его лице заиграла спокойная, самодостаточная улыбка, когда он добавил: – Знаете ли, говорят, что в этом моя проблема. Никакого воображения!
Недостойное поведение
Для своего биографа ни один человек не выглядит героем. И если биограф честен, он покажет недостатки своего персонажа наряду с его достоинствами, справедливо уравновесит его тщеславие с его добродетелями. Поэтому не думайте, что Финлей Хислоп был «замечательным Крайтоном»[33] ливенфордского общества, безупречным молодым врачом, которому не случалось бывать недалеким, ограниченным или глупым. Время от времени Хислоп бывал во всех трех ипостасях. Именно поэтому вы и должны услышать о мисс Малкольм.
Он познакомился с мисс Малкольм на танцах в первые месяцы своего пребывания в Ливенфорде. Причем это были не обычные танцы, вроде танцевальных вечеров в Бург-Холле, а ежегодный бал, устраиваемый Синклерами.
Синклеры, разумеется, были судостроителями, чьи верфи превосходили значимостью даже знаменитые верфи Рэттреев. Поместье Синклеров между Ливенфордом и Ардфилланом было предметом гордости и зависти всей округи.
Каждую зиму они устраивали танцы, точнее, бал, на котором бывали все, кто что-то собой представлял. Дабы продемонстрировать либерализм джентри, на это мероприятие приглашались лучшие деловые люди графства – наиболее уважаемые врачи, адвокаты и их жены.
Так и получилось, что в Арден-Хаус прибыла большая, с позолоченными краями открытка, приглашающая докторов Камерона и Хислопа на бал.
– Ба! – воскликнул Камерон, бросая приглашение на каминную полку. – Мне ночной сон дороже всех этих балов. А ты можешь идти, дружок. Мои танцевальные дни закончились.
Хислоп возразил в том смысле, что на балу он будет себя чувствовать, как слон в посудной лавке.
– Однако тебе лучше заглянуть туда, дружок, – чуть посерьезнев, ответил Камерон, – хотя бы из соображений стратегии. Синклеры могут осыпать тебя гинеями, если им это придет в голову. Просто загляни к ним около десяти вечера. Пусть увидят, как ты общаешься с его светлостью, – глаза Камерона блеснули, – отведай мороженого с ее светлостью, скажи ему, что, на мой взгляд, его последняя речь – это просто дерьмо, а затем возвращайся в свою постель.
Так что Хислоп все-таки отправился на бал.
Поначалу ему было не по себе – на самом деле он не знал, куда деваться, и чувствовал себя крайне неловко. На лестнице была большая толпа людей с римскими носами и громкими голосами, а на лестничной площадке – умопомрачительное соперничество клановых тартанов и алых жакетов и сильное чувство собственного превосходства всех над всеми, разлитое в атмосфере. Никто не обратил на молодого доктора ни малейшего внимания.
Хотя он упорно призывал на помощь всю свою гордость человека, воспитанного в демократических традициях, ему в какой-то момент пришлось осознать себя провинциальным врачом, который никого не знает и которого никто и знать не хочет. Но он угрюмо заставил себя пережить сей факт и в состоянии ужасного одиночества пытался наполниться презрением ко всему этому притворству вокруг, хотя на самом деле испытывал презрение лишь к самому себе.
Именно тогда он и обнаружил, что на него устремлена пара дружелюбных карих глаз. Он еще больше напрягся, но леди улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Он был уверен, что видел ее раньше. И тут он вспомнил. Почти справившись с неловкостью, он подошел к ней, сидевшей под высокой пальмой. Она отреагировала на его маневр естественно и легко.
– Вы доктор Хислоп, – с очаровательной улыбкой сказала она. – Я знаю вас довольно хорошо, хотя мы никогда не были представлены друг другу. Однако вы и понятия не имеете, кто я.
– Почему же, имею! Вы мисс Малкольм.
Он чуть было не добавил «школьная учительница», но вовремя спохватился.
Однако она действительно была школьной учительницей, преподавала французский в школе Святой Хильды, самой привилегированной школе для девочек в Ардфиллане. Но у нее были какие-то сбережения, и, еще совсем молодой, она бросила свою профессию.
Мисс Малкольм снова улыбнулась ему и пододвинулась, чтобы он сел рядом с ней. Он почувствовал себя гораздо комфортнее.
– Я удивлен, что вы здесь, – доверительно заметил он, снова невольно подумав о ее социальном статусе, который был… ну, даже ниже его собственного.
– Я сама часто удивляюсь, что я здесь, – призналась она. У нее был восхитительный голос – хорошо модулированный и мягкий. – Это приятно, но в каком-то смысле я просто обязана являться. Видите ли, Мэтью Синклер – мой двоюродный брат.
На лицо Хислопа стоило посмотреть. Кузина сэра Мэтью Синклера! Она была одной из них, кровно связанной с главой клана, а он, Хислоп, чуть ли не посмотрел на нее свысока!
– Вы танцуете? – Казалось, она не заметила его замешательства, но продолжала постукивать в такт музыке крошечным веером из слоновой кости.
– Танцор из меня никакой, – ответил Финлей.
Она улыбнулась:
– Может, попробуем?
Они попробовали. Она великолепно танцевала, была легкой как пушинка в его объятиях. Поначалу смущенный, он потом сполна насладился танцем.
– Это было расчудесно, – по-мальчишески сказал он, когда они вернулись на свои места.
– Мы можем и еще, – предложила она. – Но сначала принесите мне мороженого. Шоколадного, пожалуйста.
Он бросился к буфету и принес ей шоколадное мороженое.
Она ела его молча, кивая проходящим мимо людям. Он восхищенно наблюдал за ней.
Она была леди. Да, она была настоящей леди.
И она была – как бы это выразиться? – довольно хороша собой. Ее карие глаза сверкали, от танца она слегка разрумянилась, на ней было очаровательное белое платье с оборками – простое, девичье. И она была еще вполне молода.
«Сколько ей, собственно, лет? – мысленно прикидывал он. – Может, тридцать? Но никак не больше тридцати пяти».
И вдруг он тихо сказал:
– С вашей стороны более чем благородно возиться с таким идиотом, как я. Вам, наверное, и невдомек, что до того, как мы встретились, я разговаривал здесь только с дворецким? И он, глянув на меня, просто опустил веки, как епископ.
Она залилась смехом, а затем торжественно произнесла: