Холода наступили в этом году рано, а большевистское хозяйничанье дает себя чувствовать. За лето совнархоз не запасся дровами и теперь дров мало; пуд стоит 70 рублей (угля, конечно, нет и в помине).
В большинстве домов центральное отопление не будет действовать, потому что при минимальной топке оно будет стоить не менее 20—30 тысяч от квартиры, а теперь мало кто располагает деньгами. Решили поставить железные печи и пустить трубы в вентиляторы. В квартирах уже так холодно, что у меня болят руки и ноги.
Во время погрома добровольцы напали на еврейскую больницу[48], убили нескольких больных и ограбили то немногое имущество, что оставалось, а оставалось очень мало, так как все киевские больницы в страшном состоянии. Среди убитых были раненые, спасшиеся от фастовского погрома. Кажется, нападение на больницу – неслыханная вещь в истории погромов. Сегодня видела впервые С.Б. Она еще очень плохо выглядит. Она пролежала больше 2‑х недель. На третий или четвертый день погрома она проходила вечером мимо Золотоворотского сада. Навстречу ей шел офицер. Ее поразил злобный взгляд, брошенный им на нее, и, поравнявшись с ним, она прибавила шагу. Вдруг, она почувствовала страшный удар в затылок. Она очнулась уже в саду. Кто-то сжалился над ней и поднял ее с тротуара. Деньги были при ней, следовательно, офицером руководила только ненависть; он узнал в ней еврейку и ударил ее по злобе.
До чего дошел этот человек, чтобы ударить беззащитную женщину? Вся Россия— это клетка, а население её — дикие звери.
Я могу себе представить, как подействовали погромы и волна дикой ненависти на массу еврейских ремесленников и мелкого мещанства, которым большевизм не вредил. Эти люди, если они до сих пор были равнодушны, станут теперь большевиками.
С какой стати за грехи русских правительств и русского народа отвечают евреи? Я вижу, как в течение 4-х лет, со времени изгнаний и преследований в Польше, евреи все более и более деморализируются. Если раньше морально евреи стояли выше окружающих их народностей, то теперь они так же низко пали. Исчезла даже старая национальная связь: еврей-коммунист так же грабит своих собратьев-некоммунистов, как и христиане.
Западная Европа кажется мне далеким, недосягаемым раем. Там есть наука, искусство, там человек не видит в соседе врага, там не дрожишь за жизнь близких. Ведь уже почти год, как нас травят беспрерывно.
Добровольцы продолжают отступать. Неужели большевики придут в Киев? Тогда нельзя будет даже бежать. По временам (по крайней мере раз в неделю) в городе подымается дикая паника. Я живу одной мыслью о выезде. Все равно мы все и здесь разорены. Лучше заметать улицы в буржуазной стране, чем жить на развалинах бывших богатств в этой стране смерти. Мы продолжаем жить продажей нашего имущества. Покупают крестьяне, офицеры и их дамы, кой-какие спекулянты. Цены ниже, чем при большевиках, но зато и жизнь дешевле.
Уже 2 года большевики у власти. Видно, они не скоро падут и, может быть, было бы лучше, чтобы прекратилась гражданская война, которая только увеличивает разорение и озверение. Большевики держатся, главным образом, армией. Когда все красноармейцы, которым позволяют, даже предписывают грабить, будут отпущены по домам и должны будут работать, а плоды их трудов будут национализированы, тогда, может быть, наступит конец большевизму.
Но ожидать этого невозможно, тем более, что физические условия жизни невыносимы: водопровод у нас действует лишь изредка, так что мы должны таскать воду ведрами из ближайших колодцев; дрова стоят 100 рублей пуд, их пилят студенты (они же разносят газеты по домам), а так как железные печи очень малы, то во всех семьях мужчины заняты рубкой дров на мелкие куски. Почти никто не держит прислуги, а варка теперь пытка. Так как плиты поглощают слишком много топлива, то варят на маленьких железных плитках, на которых помещаются самое большее 2 кастрюли; поэтому варка длится вдвое дольше.
Для поддержания тепла в некоторых семьях варят в столовой. Тогда запущенная квартира становится еще грязнее.
Большевики все ближе. Махно хозяйничает в Екатеринославе, на Кубани – трения, у нас на Украине гуляют банды. Проснулся воинственный дух в потомках гайдамаков. Рассказывают о нападениях на поезда. Очевидно, крестьяне не признают никакого правительства. Те же банды, что буйствовали при большевиках теперь идут на добровольцев.
Про Махно — анархиста-индивидуалиста — рассказывают, что он бывший народный учитель.
Мы, наконец, делаем попытки уехать. Я возненавидела этот прекрасный Киев. Какой это был еще недавно красивый город, а теперь — развалины. По некоторым улицам трудно ходить, в таком виде тротуары. Я часто хожу по улицам и думаю с тоской: если бы я вас видела в последний раз. Чего здесь можно ожидать? Большевиков и погромов. Погромов и большевиков.
В моей комнате 7° тепла. Мы спим вчетвером в кабинете. Так теплей. Железные печи дымят и чадят. Плитка в кухне дымит, и нельзя найти ни печника, ни трубочиста. Я уже несколько раз видела, как прохожие задерживали очень грязных людей, спрашивая их, не трубочисты ли они, и с грустью выслушивали отрицательные ответы. Неужели все трубочисты стали комиссарами? Им эта перемена занятий только выгодна, но у нас в кухне слезятся глаза, мы кашляем.
От вечной копоти в квартире грязно, а убирать трудно, так как руки от холода пухнут, невыносимо болят и синеют. Я сажусь на них и таким способом только могу их отогреть.
После уборки иду продавать старые вещи в аукционный зал. Милое занятие старьевщицы! Я мечтала о другого рода деятельности, но так уже идут пути истории, что возвращается каждый к национальному занятию: русские бегут в деревню, к земле, евреи вновь делаются старьевщиками.
Первый раз мне было стыдно пойти туда, но, когда я увидела, что среди темных личностей сидят приличные люди, старушки, барышни, то успокоилась.
Когда ожидание продолжается очень долго, завязывается знакомство, и я слышу всегда одно и то же: «Мы продаем все и уезжаем». Куда? одни на родину, другие бегут с добровольцами, третьи едут в деревню, где легче прокормиться, но все покидают этот страшный Киев.
На днях снова была паника, но, к счастью, беспричинная. Одно ясно: если не будет чуда, то большевики будут здесь. Все это знают. Добровольческая армия превратилась в банды. Конечно, большевистские войска не лучше. Они не могли измениться в течение 2-х месяцев. Дело в том, что народная масса на стороне большевиков. Добровольцы делают еще ту ошибку, что принимают в свои ряды пленных, которые нередко сдаются в плен со специальной целью разложить армию врага.
Есть же и такие любители наживы и сильных ощущений, которые перебывали во всех армиях и во всех бандах. Отношение к евреям все то же. В течение последних недель ряд лиц убито в поездах. К. рассказывала, что 14-го октября она, спасаясь от большевиков, побежала со своими на вокзал. Трое суток они сидели в вагоне, к которому то и дело подходили военные и спрашивали, нет ли тут евреев? Несколько раз их попутчики-христиане отвечали отрицательно, наконец, опасаясь за себя, они заставили их высадиться.
На днях мы с Б. обходили Институтскую, собирая пожертвования для разгромленных. И на этой улице почти все еврейские квартиры (о магазинах нечего и говорить) пострадали в октябре. Соседка нотариуса Цытовича рассказывала, что он, несмотря на её мольбы, не пустил к себе её детей, когда грабили её квартиру. Ее ограбили офицеры, и несколько дней спустя её муж встретил одного из грабителей, гуляющего по Крещатику.
В другом случае соседи-христиане привели черным ходом погромщиков, которые не могли проникнуть парадным.
В каждой из таких разгромленных квартир ютятся, кроме хозяев, родственники— беженцы из разгромленных местечек.
В одном и том же доме живут две семьи — еврейская и русская. У русских убили отца в чека, у евреев — сына в поезде. Но ненависть уже так велика, что, перенесшие одно и то же горе, люди друг другу не сочувствуют, а злорадствуют.
У одного домовладельца, на той же Институтской, большевики сделали 16 обысков. И каждый раз они уходили не с пустыми руками.
Появился новый герой — Шиллинг[49]. Киевляне молятся за него и на него. Говорят, что его армия состоит из немецких колонистов, которые сумеют справиться с большевиками. Если он не прорвется — мы погибли. Большевики спокойно и уверенно идут на Киев. Но, надеюсь, когда они войдут, мы будем далеко. Организуется новый польский поезд. Вчера я дежурила с Ц. на парадном ходе, и он развлекал меня анекдотами из современной жизни: Шла по Кругло-Университетской компания молодежи. Их остановили солдаты, просмотрели документы, и одного гимназиста отвели в сторону, заявив, что он арестован. Так как всю ночь он не возвращался, то утром его пошли искать, и нашли тело недалеко от того места, где их задержали. Сестра пошла с жалобой к Бредову. Сначала он отнесся с участием, но, когда прочел в прошении еврейскую фамилию, бросил его и отошел.
Уже 5 дней, как большевики снова в Киеве. Мы не успели уехать. В последнюю минуту предприятие с поездом расстроилось.
Теперь мы навсегда отрезаны от света Божия. Надо собраться с силами и ждать падения большевизма. А если этого никогда не будет? Бывало же так, что огромные, довольно культурные государства погибали, чтобы никогда больше не возродиться. Первые годы революции Россия казалась мне огромным телом, сотрясаемым судорогами, теперь мне кажется, что это темная, жутко-спокойная могила.
Агония Киева длилась 5 дней. Уже с первых дней декабря населением овладела безумная паника, никто не верил бойким приказам и воззваниям генералов. Артиллерийская стрельба со стороны Ирпеня не прекращалась, но в четверг 11-го, около часу дня раздались выстрелы из-за Днепра. Сначала кто-то распространил слух, что это только ломают лед бомбами, но пять минуть спустя весь город знал, что большевики на Слободке. Еще через пять минут люди с котомками и саквояжами неслись к вокзалу. Немногие офицеры бежали к Днепру; все, кто мог двигаться, удирал от врага. Так продолжалось до вторника. Город не обстреливали, но мы слышали трескотню пулеметов и пальбу бронепоездов «Доблесть Витязя» и «Красный Боец». Газеты выходили до последнего дня.