И, как это ни странно, этот человек принял в нас участие, советовал подавать жалобы на ограбление и т.п.
Считал ли он, что поляки обязательно придут? думал ли он, что советская власть уже не прочна?
Но советами его мы не могли насытиться и поэтому должны были пойти на советскую службу. И. устроилась при каком-то военно-хозяйственном отделе, Н. — при советских столовых, а я — при библиотечной комиссии наробраза. Советские столовые — это, наверное, самое отвратительное из советских учреждений. Грязь там невероятная, еда — невыносимая и выдается в слишком малых количествах. Бедный Н. должен был съедать 2 обеда, чтобы насытиться. Приборов не дают, так что каждый должен приносить с собой ложку.
Организация столовых такова, что новоприезжий может остаться беэ пищи в день своего приезда. Обеды выдают по карточкам, но их надо брать накануне начала посещений. В тот же день обеда не выдадут. Только мольбы могут смягчить суровое сердце заведующей.
За время моих сношений с р-ми советскими учреждениями, я могла приглядеться к провинциальной работе большевиков. Она была еще страшнее, чем в больших центрах. Там больший культурный слой сдерживал до некоторой степени хамство. Тут оно царствовало. Все учреждения были в руках недоучившихся студентов и курсисток. Совершенно неопытные, бестолковые, они еще больше уродовали и без того безумные начинания советской власти.
Во главе библиотечной комиссии стояла барышня, проработавшая год в какой-то библиотеке, как помощница заведующей; лекционной комиссией заведовала девица, которая сама откровенно сознавалась, что понятия не имеет, как это «устраивают» лекции. Но они были коммунистками, а остальная, более опытная по этим делам, часть р-го населения к партии не принадлежала. Когда я впервые пришла в наробраз и записалась в неизбежном опросном листе беспартийной, все были поражены, но успокоились, вспомнив, что местный лектор — военный — тоже беспартийный социалист. Они ни минуты не подумали, что я могу быть беспартийной несоциалисткой. В их глазах люди делились на большевиков, меньшевиков, которых, как и беспартийных социалистов, презирали, но позволяли им жить, и на инакомыслящих, вредных безумцев — мясо для чрезвычаек. Наробраз помещался в когда-то прелестном, доме инспектора народных училищ. Этот инспектор был на дурном счету у большевиков и бежал перед их приходом. При нас говорили, что он убит. Оставшихся жену и дочь большевики сейчас же выдворили из дома. Они где-то ютились на чердаке. Я уже не застала следов их устройства. Но вряд ли оно вообще еще существовало. Мало-помалу я открыла много красивых домов в Р., но немногие из них были в распоряжении законных владельцев.
Милиция помещалась в доме главного лесничего уезда. Она туда переехала из совершенно разорённого ею дома некоего Марголина, который, по словам Крупецкого, был выслан в концентрационный лагерь в Москву.
Некоторым лицам удалось защититься: городовой врач отдал часть своего дома под госконтроль, прокурор под библиотеку, две одинокие барышни уступили несколько комнат детскому саду и т.д.
И. работала в хозяйственном отделе несуществующего учреждения. Вся деятельность служащих сводилась к тому, чтобы выдавать друг другу пайки, фураж и записывать это. За исключением И. и еще двух барышень, все служащие были коммунистами. Они были из рабочих и крестьян. Все почти были христиане. К единственным двум евреям относились пренебрежительно. Однажды в это учреждение попала польская прокламация, призывавшая русских сбросить с себя ярмо большевизма, наложенное на них евреями. Воззвание это рассмешило их. Трудно сказать был ли искренен их коммунизм. Один из них имел хутор на юге, другой лично знал вел. кн. Елизавету Феодоровну, бывая у монахини того монастыря, где она жила. Он всегда отзывался о ней с уважением.
3.
Так проходили недели. По нескольку раз в день приезжали поезда с солдатами и орудиями. Но вместе с тем, одна коммунистка сказала Д., что предполагает скоро эвакуироваться в Киев. Такие сообщения поддерживали нас в нашем отчаянии.
Артиллерийские бои бывали все чаще и сильней. Дороговизна росла. Соль почти совсем исчезла. Бывали дни, когда за фунт требовали 1800 рублей советскими. За соль крестьяне давали картофель, сало, молочные продукты. К несчастью соседние деревни были бедные, к тому же их разоряли постоянные постои. В один из самых неприятных дней, когда мы не имели ни хлеба, ни картофеля, мне удалось достать за фунт соли пуд картофеля в ближайшей деревне. Я его пронесла на спине около 2-х верст. Как ни непривычно было это занятое для горожанки, я все-таки предпочитала это или даже советскую службу — полному бездействию. В такие минуты наше отчаяние выражалось в ссорах, упреках.
С течением времени я снова начала делать планы бегства. Я надеялась воспользоваться одним из объездов по уезду, которые должна делать заведующая библиотечным отделом. Представлялся также случай поехать Днепром в Жлобин. Эта станция была главным местом переправ через границу; так ехали в Польшу беглецы из Великороссии.
В Р. кроме нас застряли еще киевляне, приехавшие позже. Я хотела присоединиться к ним, но не успела. Им же не повезло; они благополучно добрались до места назначения (избежав, благодаря взятке, обыска на пароходе), но не могли выехать дальше, так как под Жлобиным начались бои. Но он так и не был взят, и наши друзья выбрались, за границу только после долгих мытарств.
Первого мая было большое торжество, не только для большевиков, но и для нас: мы узнали о взятии Житомира. Шествие с красными знаменами было испорчено; прилетел польский аэроплан, и брошенные с него бомбы испугали шествующих.
Вечером персонал санитарного поезда, стоявшего около нас, устроил концерт. Больше всего времени заняли речи. Наиболее толковую произнес рабочий Котов, бывший слушатель рабочего университета Зиновьева. Он старался объяснить нам, что вся история вела человечество к коммунистическому строю. Он сознавался, что жизнь в России ужасна, но уверял нас, что это переходное время, эпоха разрушения старого. С началом творчества все будет великолепно. — «Сначала успокоение, потом реформы». — Но он держался корректно. После него выступил фанатик. Сначала он заставил нас, стоя, петь интернационал, затем посыпались обычные ругательства: «золотопогонная, белогвардейская сволочь, мерзавцы паны, подлая буржуазия» и т.д. Но между двумя ругательствами, он сообщил нам, что Житомир в польских руках. Снова мелькнула надежда; поляки могли продвинуться до Днепра.
После речей начался концерт. Под аккомпанемент гармоник, на которых они играли превосходно, два матроса пели циничные, богохульные куплеты, очень понравившиеся публике. Они были так мерзки, что, хотя оскорбляли не мою религию, я ушла.
С этого дня мы еще с большей тревогой читали сводки, расклеенные по стенам домов (единственные газеты, доступные жителям Р.), о событиях на фронте, они для большевиков были неприятны, сообщали с опозданием, но я должна сознаться, что в общем советские газеты не лгали. Они сгущали краски, раздували известия о стачках и восстаниях, но самих фактов не выдумывали.
Наиболее интересной их частью, последние месяцы, — были сводки армии труда. Я читала их с трепетом. Мне все мерещилось, что большевикам удастся кое-как организовать труд, и коммунистически режим укрепится. Положим, данных для таких предположений было мало: рядом с откровенными признаниями о неработоспособности 75% железнодорожного состава и призывами к увеличению труда, стояли такие сведения: «на станции X. 50 товарищей, проработав 8 час., нагрузили шпалами 2 платформы, причем тащили шпалы 200 сажен» и т.п.; в таких-то мастерских отремонтировали за неделю паровоз; там-то за месяц нарубили 20 сажен дров. Всё минимальные цифры, тысячная часть до-большевистской производительности.
Я могла воочию убедиться, как исполнялась эта работа. В те дни, когда по очереди служащие определённых учреждений должны были идти рубить дрова, таскать шпалы, грузить вагоны и т.п., являлись на службу лишь беспартийные, коммунисты регулярно блистали отсутствием.
4-го мая разнесся слух, что Киев уже взят. Нас это известие привело в ужас. Мы опасались, что поляки удовлетворятся правобережной Украиной и не захотят идти в глубь Белоруссии. У нас ничто не предвещало близкого отступления. Большевики хозяйничали, как всегда. В первых числах мая они обложили «буржуев» новой данью: по дамскому и мужскому костюму с семьи. Повторялись знакомые киевские сцены: несколько солдат и милиционеров врывалось в квартиры, рылось в шкафах и сундуках, выбирая самую лучшую и дорогую одежду. 6-го мая я зашла по делу в городскую милицию и увидела там груды реквизированных костюмов, в которых рылись милиционеры, выбирая себе то, что каждому наиболее нравилось.
В ту минуту, когда они были заняты этим делом, в комнату влетел один из их товарищей. Он держал в руках новейший номер газеты и, запыхаясь. прочел нам телеграмму о назначении генералов Брусилова[54], Поливанова[55] и многих других командующими советскими красными армиями. Сбежалась с криками удивления вся милиция.
Мне тоже хотелось кричать, но от ужаса. Брусилов и Поливанов на советской службе! Лучший генерал и лучший военный министр! Я уже видела непобедимые красные армии, заливающие всю Европу. Р-скиe буржуи, которым я принесла это потрясающее известие, не хотели верить мне. Один из них с недоумением спрашивал: «Но что будут делать Брусилов и Поливанов в этой босяцкой компании?» Мы ломали себе головы над тем, что могло побудить их стать во главе советских армий. Угрозы ли большевиков? ненависть ли к полякам? та любовь к родине, которая заставляет сражаться за нее, даже, когда она жестока? Может быть, и они согласны с большевизмом — эти царские генералы? Незадолго до того советские газеты сообщали, что проф. Тимирязев сказал, что не то он счастлив умереть под властью Ленина, не то счастлив оставить своего сына под той же властью.