Тон лекторов странный. Противно слушать, когда они начинают вилять, не решаясь открыто высказаться ни за, ни против уничтожения частных библиотек. Рядом трескучих фраз напоминают, что мысль одному лицу принадлежать не может, а потому мысли Пушкина, Толстого и др. не могут быть заперты в шкафу у одного богача. И т.д., и т.д.
На днях было в Купеческом общее собрание киевских учителей. Председательствовала Луначарская. Почему-то учительский союз считается контрреволюционным. За что его так обижают, не знаю. Последнее собрание носило вполне большевистский характер. В течение двух часов истерически-бестолково не говорил, а кричал тов. Эпштейн из недоучившихся экстернов. Чего он хотел, он, вероятно, сам не знал, а слушатели и подавно. Ровно два года назад, в том же зале я слышала речь Шульгина[25]. В сущности, она отличалась той же бестолковостью, той же бессодержательностью, так же не давала ничего конкретного.
Сегодня нас разбудил шум на лестнице. Я вскочила, опасаясь, что это чека и, может быть, к нам. Но оказалось, что это была лишь милиция, уводившая 75-летнего Т. на принудительные работы.
Б. страшно возмущался поведением своего коллеги — д-ра Быка, который советует, в одной из своих статей, коммунистам не только доносить на контрреволюционеров, но дежурить у «Бупа», присматриваться к лицам читающих телеграммы, прислушиваться к их разговорам, то есть, попросту шпионить.
Б. вне себя от падения нравственности. Бедняга, вообще, никак не может сообразить, что вокруг него делается. Между прочим, мама должна была ходить к Быку на поклон, когда папа был арестован. Он занимает пост не только в наркомздраве, но и в пропаганде.
Сегодня приходили шофферы, хотели «реквизировать» шахматный столик, но Н. нашелся и сказал им, что они, вероятно, ошиблись. Они были милостивы и не настаивали. Последние несколько недель нам как-то везет, чтобы не сглазить. Даже суд со швейцаром кончился сравнительно хорошо. Он тянется со времени прихода большевиков. В прошлом году он добровольно ушел, никто его не рассчитывал, жил даже еще несколько месяцев в доме. Зимой, не имея видно заработков, предъявил в профессиональный союз на нас жалобу и иск. Судились мы долго. Дошло до революц[юционного] трибунала, где бывшие юристы были с нами корректнее, чем «товарищи» в проф. союзах. Там, несмотря на заступничество секретаря и юрисконсульта (меньшевики), доходило до невероятных грубостей; папу чуть ли не обвинили в краже самовара. Хотя в револ[юционном] трибунале судья был на нашей стороне, он не решился открыто оправдать буржуев и приговорил нас к уплате 1000 рублей, что на советские деньги небольшая сумма, так как все дорожает не по дням, а по часам.
Р. рассказывал, что в Москве небольшой семье, чтобы прокормиться, нужно истратить 120 тысяч в месяц. А главное, там не хватает продовольствия, тогда как у нас все есть. Письма М. полны жалоб, а помочь ему ничем нельзя. Посылали ему несколько раз сахар, но он его ни разу не получил. Возившие посылки всегда рассказывали, что у них съедобное конфисковали, но один откровенно сознался, что счел за лучшее взять сахар себе и предложил нам заплатить за него.
Сегодня утром снова брали Т. на принудительные работы.
Я, кажется, сглазила нашу спокойную жизнь; осматривали наш сейф; забрали почти все, несмотря на то, что за старое семейное серебро вступились даже знакомые банковские чиновники, но комиссары остались непреклонны. Мама упрекала себя за то, что оставила серебро в сейфе, но ведь столовое серебро забрали из дому, так что конец один.
Некоторым ловким людям удается спасать содержимое сейфов. Одна знакомая Р. — генеральская дочка — пошла к главному комиссару над банками, просила, плакала и добилась своего: ей позволили вынуть драгоценности матери из сейфа.
Когда они с Р. были в банке, взламывали сейф наследников граф. X. Оттуда вынули, между прочим, связки дорогих, старинных кружев. Большевики не знали имеют ли они ценность или нет и подошли справиться об этом у Р. и этой барышни. Надеясь спасти кружева, они сказали, что они не имеют никакой цены.
На этой неделе выехали из дому m-me Файнштейн и Подольский, реквизировавшие наше серебро. Они не побрезгали и меньшей добычей, взяли, на память, тюлевые занавески, тюфяк, постельное белье, даже мебельные чехлы. Но это считается такой мелкой кражей, что не стоит о ней говорить. Грязь они завели страшную, но, пожалуй, не большую, чем семья доктора, занявшая квартиру А. Как можно соединить высшее образование с такой нечистоплотностью. Они никогда не убирают квартиру, сушат белье в гостиной и на фасадном балконе, катают тесто, рубят котлеты на дубовых буфетах, никогда не выносят ведра с помоями, ходят в грязных капотах целыми днями.
Какая у них связь с университетом? какое он имел влияние на них? Иногда я спрашиваю себя не виной ли всей нашей трагедии — они — эти представители низов, прикоснувшиеся к культуре. Они её не поняли. Что у них общего с наследием долгих веков, выработанным без их участия. И, чувствуя себя чужими, видя, что наши требования, вкусы, нравы не для них, они решили все снести. Отсюда большевизм с его хамством, уничтожением всей старой культуры и дикими декретами.
Действительно, зачем им отдельные умывальники? можно мыться под краном. Зачем шкафы? можно повесить платья на стене и завесить простыней. Зачем столовое белье? можно есть на клеенке.
Они не имеют культурных потребностей, как не имеют их эскимосы; и они хотят уподобить нас себе.
До сих пор это им блестяще удается: мы уже спим по-трое, по-четверо в одной комнате, все реже меняем белье (мыло дорого), не купаемся (в водопроводе никогда нет воды).
Старика Т. снова уводили сегодня утром. Каждый раз он откупается, но его снова и снова берут. Очевидно, комиссарам нравится такой легкий заработок. К тому же приятно помучить старика. А мучить окружающих — это любимое занятие коммунистов. Напр[имер] поселить опасно больного почками в сырой квартире, как сделали с К., несмотря на то, что он врач и как таковой пользуется привилегиями, а именно: его не имеют права выселять, он не вносит бельевой повинности. Несмотря на это и на то, что К. лечил жену коменданта дома, его выселили в полуподвал, а его квартира стоит пустая; изредка туда заходит какая-нибудь девица постучать на машине.
Я была у него, и он сказал, что когда-то сочувствовал социалистам, надеялся, что с их приходом к власти исчезнут все несправедливости, а теперь ему кажутся процентная норма и черта оседлости дивным сном.
Тогда громили только раз в пять, шесть лет, устраивали ритуальный процесс только каждые несколько десятилетий, наконец, тогда был открыт весь мир, можно было покинуть негостеприимную родину; а теперь громят беспрерывно, оплевывают.
И это долгожданный социализм — эта эра хамства и преступности, когда разнузданы самые дикие инстинкты!
Сегодня снова было письмо из Варшавы. Привез его какой-то поляк.
Он рассказывал, что пробраться в Польшу трудно, нечего и думать брать с собой вещи, деньги. Он сам совершает это путешествие уже вторично для спекуляции. Напр[имер] теперь он провез как-то 20 золотых монет.
Последний раз он был в Киеве 2 мес. тому назад и находит, что в течение этого короткого времени все изменилось к худшему.
За границей, как видно из письма, не имеют представления о том, что мы переживаем. Вероятно, в Вене скоро узнают, так как в середине июня отсюда уехал, случайно застрявший, венец. Этот господин имеет здесь брата, который хотел бежать при Директории, но любознательный европеец убедил его остаться. Он хотел увидеть революцию. Две недели после прихода большевиков, он начал бегать по всем комам и консульствам «um aus dieser Нölle herauszukommen»[26]. Но поляк прав, здесь все хуже и хуже. Магазины исчезают. Их или национализируют или «кооперируют», то есть сам владелец превращает свое дело в фиктивный кооператив и таким путем спасает остатки запасов. Магазины галантереи и мануфактуры почти совсем исчезли.
Магазины Цинделя[27] и магазин Альшванга[28] превращены в советские книжные склады; то же в магазине Жирардовских фабрик[29]. В чайном магазине Перлова[30] советская цветочная торговля, где покупать могут только коммунисты и советские служащие. В первой ювелирной артели продают овощи. Аптеки национализованы. Над ними висят черные доски с кроваво-красными надписями: «первая советская аптека», «вторая...» и т.п.
Несмотря на обилие книжных магазинов, в них нельзя простому смертному купить книгу. Для этого надо иметь ордер из наркомпроса, а получить ордер можно только доказавши, что книга необходима какому-нибудь учреждению. Странный способ распространения просвещения. Впрочем, просвещают советские издания плохо: и старые и новые магазины завалены только биографиями Ленина, его речами, дешевыми, но отвратительными историями октябрьского переворота, теориями «пролетарского искусства».
Хорошие книги можно купить на улице. На каждом углу стоит ларь или киоск битком набитые прекрасными изданиями. Почему-то уличная свободная торговля позволена, и эти букинисты делают прекрасные дела.
Больно смотреть на эти книги. Почти все они с инициалами, многие с надписями.
Часть их разграблена в помещичьих усадьбах, другие в «буржуйских» квартирах, третьи, наконец, добровольно проданы разоренными владельцами.
Встречаются между ними редкие труды, интересующие только специалистов, напр[имер] «Военная история Крымской кампании» и т.п.