Я тяжело вздохнула, и у меня вырвалось:
– За что ты меня так ненавидишь?
Кира громко рассмеялась.
– Ты себе льстишь. Ты жалкая неудачница и ненависти не заслуживаешь. Ненавидеть можно лишь равного себе! – Произнося это, Кира посмотрела на Лию, которая с отстраненным видом смотрела в окно. Означало ли это, что она ненавидела Лию? Но за что?
Я взяла сумку с крючка, у меня голос дрожал:
– Хочешь меня ненавидеть? Это можно устроить!
Когда я выходила из класса, было очень тихо. Я спустилась в гардероб, забрала вещи и хотела уйти, но охранник затребовал пропуск. Конечно, у меня никакого пропуска не было. Я пыталась объяснить, что мне стало плохо, но он лишь качал головой и посылал меня в медпункт.
Я уже отчаялась покинуть стены этой школы, но мне повезло. К дверям, одетый в мотоциклетную куртку и кожаные штаны, заправленные в высокие ботинки, шел Данила. Заметив меня, он обрадованно махнул рукой.
– Привет! Ты что тут делаешь?
– Пытаюсь выйти.
– Так в чем дело? Пойдем. – Он взял меня за руку и, проходя мимо охранника, бросил: – Алексей, все нормально, она со мной!
Мы вышли на крыльцо, я жадно вдохнула влажный воздух и поежилась. Сырость пробирала до костей.
– У вас уроки отменили? – спросил Данила.
– Нет, я сама ушла.
– Сбежала? – удивленно посмотрел парень.
От обиды у меня снова задрожал голос:
– Вчера меня закрыли в учительской, а сегодня обвинили в том, что я своим врагам оценки в журнале исправила. Отца вызвали.
– И много у тебя врагов?
– Вагон и маленькая тележка!
Он задумчиво покачал головой.
– Знал я одну девочку, у которой было врагов не меньше.
– И что она с ними делала?
– Она… – он помолчал, – создала из них верную армию, которую, в конце концов, возглавила. Темная история.
И мне даже казалось, я знаю, о ком эта история. Она такая же темная, как обложка дневника, хранившего эту историю. Но я промолчала. Данила подошел к мотоциклу и, вручив мне шлем, сказал:
– Поехали, развлечемся! Нельзя долго носить в сердце огорчение, от этого оно чернеет!
– Это и произошло с девочкой, которая возглавила армию своих врагов? – не удержалась я от вопроса.
Данила приподнял бровь и наклонил голову набок.
– Возможно!
Я села позади него на мотоцикл. Мы уже отъезжали, когда я заметила на крыльце отца. Он смотрел на меня с любопытством и удивлением.
Ого! Что это было? Кажется, я сейчас урвала крупицу отцовского уважения!
Данила обернулся и сказал:
– Мужик в костюме на нас так посмотрел!
– Это мой отец.
– Тот самый неловкий момент, – засмеялся Данила, – мне стоит развернуться и вернуть ему дочку?
– Конечно, если хочешь услышать, какой ты неудачник и что в его время парни были посмелее!
– Я тебя понял. – Он дал по газам.
Я крепче обняла его за пояс и прижалась щекой к его спине. От его куртки пахло как от моего дневника… Вернее, от дневника пахло как от Данилы. Да и дневник этот был не мой. Как и парень, с которым я мчалась на мотоцикле по городу.
Из-за утренних пробок покататься не удалось. Мы пошли в кино на первый сеанс, но в удобных мягких креслах было так хорошо и уютно, что мы остались и на следующий, накупив побольше попкорна и газировки.
После мы побродили по центру, фоткаясь на телефон у памятников и соборов. Из-за серых туч выглянуло солнце, позолотив купола, скрытую под пылью позолоту на оградах парков и решетках мостов. Солнце коснулось рыжей листвы на деревьях, и весь город вспыхнул, точно пламя – яркий-яркий.
Впервые с момента моего приезда я вдруг увидела окружающую меня красоту и поняла слова соседа о Петербурге, показавшиеся мне напыщенными.
С Данилой было очень комфортно. Он легко находил темы для разговора, заставлял меня смеяться и был галантным, подавая мне руку и открывая передо мною двери. Я все больше и больше понимала Киру. Он был потрясающим. Испытывала ли я стыд, гуляя с чужой мечтой? Нет, теперь нет. Кира своей подставой с журналом поставила крест на моем терпении.
Моя совесть была чиста, когда Данила обнимал меня, прежде чем нас фоткал какой-нибудь прохожий, она была чиста, когда он брал меня за руку при переходе через дорогу и она была кристально чиста, когда он поцеловал меня в щечку на прощание, взяв с меня слово: «До завтра?»
Домой я вернулась в замечательном настроении. Вняв совету Данилы, я решила плюнуть на одноклассников. Раз отец ходил в школу, значит, он разберется. Мне же хотелось и дальше пребывать в хорошем настроении. Тем более что завтра ко мне должна была приехать лучшая подруга. Таня обязательно что-нибудь придумает, как облегчить мою непростую школьную жизнь.
В комнате мой взгляд упал на дневник, торчащий из-под подушки. Он точно подглядывал за мной. Я дернула край покрывала и спрятала его. А сама достала телефон. Мне давно следовало написать моему дорогому соседу.
Но, к моему разочарованию, его не оказалось в Сети. Я кинула ему в оффлайн сообщение:
«Привет! Прости, что не ответила раньше! У меня в жизни, как всегда, черт знает что! Да, ты прав, меня действительно кое-кто подвозил до дома… водил в ресторан, в кино и гулять! Готова все-все рассказать вечером. Может, попьем чаю? В 18:00».
Делать было нечего, я шагнула к дивану, хотела взять дневник, но потом передумала. Мне даже смотреть на него не хотелось, как будто я в чем-то перед ним провинилась. Если бы у дневника были глаза, я бы в них точно не могла смотреть. Может, мне было стыдно, а может, я не хотела читать о том, как Кира была счастлива с Данилой. Он мне нравился, и скрывать это от самой себя и дальше не имело смысла.
От нечего делать я убралась в квартире, протерла пыль, а потом, полазив по шкафам, решила приготовить ужин. Мне подумалось, что домашняя пища может смягчить отца, ведь нам наверняка предстоял сегодня непростой разговор.
Я включила музыкальный канал и принялась за дело. Для человека, который питается в ресторанах, у Андрея в шкафах было достаточно много продуктов, из которых можно готовить.
Без десяти шесть я скинула передник, проверила, получил ли сосед мое сообщение, и, удостоверившись, что он его получил, вышла на балкон с чаем и принялась ждать. Но минута бежала за минутой, а на балкон дома напротив никто не выходил. Мой нетронутый чай остыл, а я замерзла. Я ждала полчаса, но на балконное свидание мой друг не пришел.
Написав ему: «Я околела тебя ждать! Напиши, когда появится возможность», – я ушла с балкона.
Отец вернулся с работы, как всегда, с ресторанной едой, но я сразу, как он вошел в кухню, заявила:
– Сегодня поедим кое-что другое! А это, – я забрала у него пакет из ресторана, – поставим в холодильник.
Андрей принюхался.
– Может, ты решила меня отравить, чтобы избежать разговора о школе?
Я хмыкнула, достала прихватками из духовки горшочек и разложила плов по тарелкам.
– Пахнет вкусно, – признал Андрей. Я ждала, пока он попробует, не притрагиваясь к вилке.
– Неплохо, – прожевав, оценил отец.
Я тоже приступила к еде, наблюдая за выражением его лица. Он молчал пару минут, просто ел, а потом, не глядя на меня, спросил:
– С моей стороны будет глупо спросить, ты ли исправила оценки в журнале?
– Да, весьма глупо.
Уголок его рта дернулся в полуухмылке.
– Я так и сказал директору, что ты из тех тихонь, которые никогда бы не совершили ничего дерзкого. Кажется, я его убедил. Но потом… я увидел тебя, смывающуюся с уроков со студентом, и подумал, а такая уж ли ты тихоня?
– Такая-такая, – заверила я.
Поскольку он ждал от меня каких-то оправданий, я созналась:
– Девочки в классе начали меня оскорблять, и я не выдержала. А друга я встретила уже на выходе. Я не планировала этого.
– Ты ведь понимаешь, что так и из школы недолго вылететь? Я сейчас не о твоем прогуле, а о том, как с тобой обращаются одноклассники.
– Думаешь, мне это нравится?
– Но я не заметил, чтобы ты попыталась что-то изменить. Ты упрямо веришь, что люди должны воспринимать тебя такой, какая ты есть, не лучше, не хуже. Но если это не работает? Ты не нравишься им такой, какая есть.
– И что мне теперь, – я вскочила, уронив табурет, – убиться об стену? Они мне, может, тоже не нравятся! Но я не опускаюсь…
– Вот! – вскричал он. – Твоя проблема в этом слове «опускаюсь»… Забудь. Нет низкого и высокого. Есть угнетатели и угнетенные, ты не опускаешься, тебя опускают! Сними шоры с глаз и кандалы морализаторства с рук. С развязанными руками проще защищаться.
– Это не отцовский совет.
Он кивнул.
– Вряд ли я имею право давать тебе отцовские советы. Это дружеский совет.
Я подняла табурет и, выходя из кухни, промолвила:
– Поставь тарелки в посудомойку сам, я не умею ею пользоваться, у нас такой нет… и я… я подумаю.
В комнате я подошла к балкону и, отодвинув жалюзи, посмотрела на дом напротив. Балкон соседа был пуст. Может, он в отъезде? Со сломанной ногой? Но есть же машины!
Как бы там ни было, отсутствие ответа от моего товарища по переписке меня расстроило. Внутри шевельнулось непонятное беспокойство, но я прогнала его и потому не распознала природу этого беспокойства.
Перед сном я не удержалась и все-таки открыла злосчастный ароматный дневник.
Глава 8Торт с поцелуями
Мы держали наши отношения в тайне. Принимая приглашения Б. сходить куда-нибудь, я знала, Л. присоединится к нам. Знала, что наши пальцы будут переплетаться, когда Б. отвлечется, знала, что мы будем торопливо целоваться за его спиной и прятать наши счастливые улыбки. Тайна, опасность, страх быть пойманными – все это заставляло ощущать любовь острее. Безумный и запретный водоворот поглощал нас, затягивал.
Тем временем Б. с каждой встречей мрачнел, как будто что-то подозревал. На пути к Л. я никогда не ставила целью стать кем-то важным для его брата, но такой оказалась цена за переход через мост. Его чувства были паролем от сердца Л. И я безжалостно этим паролем воспользовалась.