– Если у вас все так давно и серьезно, почему никто не знал?
Я хотела это знать не меньше Б. Но Л. молчал. И тогда брат сказал за него:
– Девчонка младше, и ты, чтобы никто не потешался над тобой, придумал скрывать ваши отношения, да? Это я пригласил ее в бассейн, я каждый раз оказывался рядом с ней, а ты… Ты просто трус!
Л. посмотрел на меня и выдохнул:
– Уйди.
Я попыталась схватить его за локоть, но он вырвался и яростно толкнул брата в грудь.
– Трус, говоришь? Но разбить тебе нос смелости хватит!
– Ну попробуй!
Они сцепились, точно два пса, передвигаясь по крыше прыжками и нанося друг другу удары.
Я поздно поняла, что они подошли слишком близко к краю крыши. Л. ударил брата прямым ударом в лицо, тот прикрыл губы, а затем яростно оттолкнул Л. Тот попятился, теряя равновесие, взмахнул руками и, зацепившись пяткой кроссовка за стык, упал с крыши.
Мой отчаянный крик разорвал тишину. Я бросилась к краю крыши. Четвертый этаж. Л. неподвижно лежал внизу на газоне.
Б. схватил меня за край кофты, как будто боялся, что я прыгну следом. А я стояла, не в силах шелохнуться, и мне было нечем дышать.
Не знаю, как пережила бы минуты и часы неизвестности, если бы не потеряла сознание. Перед глазами сперва все поплыло, стало разноцветным, а затем разом почернело.
Я пришла в себя на кушетке в медпункте, куда меня, видимо, принес Б. Но его нигде не было. Я никогда прежде не падала в обморок.
– Что с ним? – спросила я, когда надо мной возникла медсестра.
– С кем? С тем пареньком, который с крыши упал?
Я кивнула.
– В больницу увезли, жив, а это главное!
Я заплакала.
Медсестра присела рядом и гладила меня по голове.
– Ну-ну, миленькая, все с ним будет хорошо. Вот увидишь!
Но когда я приехала вечером в больницу, я поняла, что ничего уже не будет хорошо.
Л. получил множество ушибов, у него были сломаны рука, ребра и ноги. Он спал, и его родители не пустили меня к нему.
Я приехала на следующий день и узнала от его отца, что Л. увезут лечиться в Германию.
Я успела увидеть его лишь на минуту и взять за правую руку, ту, что без гипса.
Мы смотрели друг на друга и молчали.
Я так любила его, что у меня щемило сердце.
– Я буду тебя ждать, – сказала я.
– Как долго? – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла горькой и кривой.
– Очень долго, – заверила я, легко сжимая его холодные пальцы.
Он ничего не ответил, но я видела по его глазам, что он счастлив.
Л. всем сказал, что упал сам, что это несчастный случай. Но в школе после этого у меня появились враги, считавшие, что в трагедии виновата я. Мне было все равно, кто и что обо мне думает, мне было не до этого. От матери Л. я знала, что Л. получит аттестат в любом случае вместе со всеми. Оно и понятно – родство с директором гимназии. Л. уехал, и только тогда я узнала от Б., что брат не пожелал его видеть, уехал в Германию, так и не попрощавшись.
Но я не нашла в своем сердце жалости, чтобы найти в нем прощения для Б.
Мы стояли в школьном коридоре на перемене, и я сказала ему:
– Не подходи ко мне больше никогда.
Я видела, что ему больно от моих слов, но он тихо сказал:
– Ладно.
И я ушла. Забыла о нем. Я ждала Л. Я писала ему каждый день, как скучаю, как люблю его и как он нужен мне. Первые месяцы он охотно отвечал, а однажды просто замолк.
Я писала, я звонила, но в ответ была тишина. Тогда я связалась с его мамой, она сухо сказала, что лечение продвигается не слишком хорошо и сын расстроен.
После я продолжала писать Л., подбадривать его. Я отправила ему с тех пор, наверно, тысячу писем, а он мне ни одного.
Через шесть месяцев он вернулся в Питер. Я была первой, кто примчался к нему со своей глупой любовью.
Л. сидел в своей комнате на инвалидном кресле и, когда я вошла, ворвалась в комнату, даже не посмотрел в мою сторону.
– К тебе гостья, – сказала его мама, виновато посмотрела на меня и ушла.
Я вся дрожала от волнения, шаг за шагом приближаясь к нему. Присела на корточки и, заглянув в равнодушные глаза, прошептала:
– Вот я и дождалась! Привет!
Он отвернулся.
Я погладила его по руке, но он откинул мою ладонь. И после долгой паузы сказал:
– Я останусь калекой.
– Главное, что ты жив, я люблю тебя и…
– А я тебя нет. – Он взглянул на меня и прерывисто рассмеялся. – Уходи. Не надо меня ждать, не надо мне писать, не надо мне звонить… и любить меня не стоит!
– Но я не могу, – растерянно прошептала я.
– Придется.
Я стояла перед ним на коленях и просила позволить мне быть рядом. Но достучаться до него у меня не получилось. Он закрылся и захлопнул двери перед всеми, кого раньше знал.
Около недели после встречи с Л. я не ходила в школу, я постоянно плакала, и родители серьезно опасались за мое психическое состояние. Под угрозами отца отвезти меня к психиатру я вернулась в школу.
И первым, кого я разыскала перед занятиями, был брат Л. Он понимающе кивнул, когда я подошла, и сказал:
– Он не хочет меня видеть.
– Как и меня, – еле слышно ответила я.
Я дочитала дневник и удивленно принялась перелистывать пустые страницы, не веря, что это все. Но, поняв, что на этом действительно все, закрыла его и отложила. Я испытывала двоякие чувства: жалость и злость.
Конечно, эти двое многое пережили. Но сейчас эти лицемеры, запросто играющие чужими чувствами, вместе. Л. выздоровел и теперь преподает в школьном бассейне, а королева Кира правит в школе. У них все прекрасно, а у меня…
Было девять вечера, уже второй раз в дверь постучал Андрей и вкрадчиво спросил:
– Может, выйдешь и расскажешь, что случилось? В холодильнике есть торт.
Я не хотела ничего слышать про торт. Я ненавидела этот торт! Но подошла к двери и, подперев ее собой, чтобы отец не вошел, сказала:
– Нечего рассказывать. Я просто глупая и наивная.
– С парнем поссорилась?
Я вздохнула.
– Мы не ссорились. Просто он меня обманывал.
Андрей тихо простонал.
– Думаю, это было несложно.
– Да! Ты верно думаешь! Я не привыкла к тому, чтобы мне врали, меня использовали, чтобы мне говорили гадости с улыбкой, подставляли меня, били в туалете, шпыняли…
– Так, может, пора что-то менять?
– Что? Твою чертову квартиру мне сменить на гроб?
– Ну не так кардинально… – возразил Андрей.
Я медленно съехала спиной по двери и села на пол. После недолгих размышлений я сказала:
– Понимаешь, пока я сюда не приехала, я была не хуже других, у меня все получалось, меня любили… и не придумывай, будто это было неискренне и все меня на самом деле жалели, потому что я безвкусная, толстая и тупая, как ты думаешь!
– Я так не думаю.
– Ну конечно! Я ведь видела твою презрительную мину, когда ты увидел нас с мамой на лестнице. Ты сказал, что я даже не похожа на тебя!
– Я не собираюсь извиняться за свое удивление, – сказал Андрей. – Ты свалилась мне на голову, как снег в летнюю ночь, но потом я узнал тебя лучше и…
– Не надо! – перебила я. – Ты просто жалеешь меня.
– Нет, Теф, я не жалею, ты хорошая девочка, и мама правильно тебя воспитала. Возможно, твоя подруга права, надо дать одноклассникам время лучше тебя узнать?
– Ты сам в это веришь?
Он промолчал, не верил, я усмехнулась:
– Вот и я.
– Ну хочешь заберем документы? В конце концов, в Петербурге полно школ. И везде одинаково плохо быть не может.
Я не отвечала, а он продолжил:
– Или хочешь, напиши мне список имен ребят, которые тебя обижают, и я разберусь с ними! Тебя больше пальцем никто не тронет!
Я против воли улыбнулась. Эти его слова мне были так приятны.
– Спасибо. Я подумаю.
– Подумай. И если что, в холодильнике торт…
– Я знаю.
Он ушел, а я вернулась на диван, задумчиво взяла черный дневник и погладила обложку.
– Ты сама напросилась, – тихо сказала я дневнику. Когда я бросила Кире перед каникулами, что она меня возненавидит, я не представляла, как этого добьюсь, но теперь я, кажется, знала.
Глава 10Белый плащ лжи
Я сдалась. Мне ужасно не хотелось ничего принимать от отца сверх крова и еды, но я пересилила себя и надела темно-зеленое платье с длинным рукавом, которое мне подарил отец, и сунула ноги в замшевые сапожки того же цвета, а учебники и тетрадки переложила в новую белую сумку.
Но когда я утром вошла на кухню, аплодисментов я не заслужила, Андрей бросил на меня косой взгляд и, воздев глаза к небу, спросил:
– У тебя совсем нет вкуса, да? Кто носит такие плотные коричневые колготки с этим платьем? И что у тебя на голове?
– Волосы!
– Нет.
– А что? Косичка!
– Нет. Это причесон ботанички, чей зад напрашивается на пендель.
– Ну извини! – разозлилась я, швыряя сумку с учебниками на диван.
– Иди переодень колготки.
– У меня есть только белые.
– Белые с зеленым и оранжевым будут хорошо смотреться.
С оранжевым? Он дальтоник? У меня нет ничего оранжевого, но спорить я не стала. Может, он имел в виду волосы?
Я вернулась в белых колготках, Андрей удовлетворенно кивнул, после чего взял расческу и усадил меня на табурет.
– Что ты собираешься делать?
– Не переживай, хуже не будет.
Я поздно заметила в его руках ножницы. Он отрезал мне прядь волос.
– Что ты делаешь? – заорала я, пытаясь встать.
Но он положил мне руки на плечи, утешив:
– Спокойнее. На школьных летних каникулах я подрабатывал тем, что стриг овец на одной ферме.