Я не сдержала горечи и осуждения, и была слишком яростна в своих обличительных словах. И я перешла определенную грань, которую всегда сохраняла, боясь не самих осуждений, а незаслуженного обвинения и ненависти, на которые не имела право. Сама не знаю, почему это произошло, но за тон, подобный моему, и слова, подобные моим, и в собственном мире пришлось бы ответить, не говоря уж о мире сэра Гаа Рона.
Я не сдержала свои эмоции, и он не сдержал себя. Сэр Гаа Рон не только разозлился. Его реакция была обычной реакцией оскорбленного мужчины. И нет ничего более разрушительного, чем спонтанный ответ сильного и гордого бойца на почти невыносимый обличительный голос, обвиняющий в чем-то более худшем, чем трусость. Он не мог ударить меня, как не мог просто выслушать и уйти. И хотя мотивы, побудившие его уничтожить свою любовь, а вместе с ней и собственное сердце были неясны для меня, ибо я не могла представить себе, как он убивает свою возлюбленную, боль сэра Гаа Рона была неподдельной.
Я уверена в том, что мотивы наших действий должны быть согласованы с ответственностью за последствия наших деяний. Их придется не только принять, но и нести всю оставшуюся жизнь, и смириться с ними. Какими бы ни были мотивы сэра Гаа Рона, он не смог принять последствия, и мои слова взорвали его боль изнутри, разрушая иллюзию того, что он примирился с самим собой после гибели Анлии. Сэр Гаа Рон сделал свой выбор и он стал моментом истины для него, но последствия такого выбора стали разрушительными для самого Гаа Рона. И когда я указала ему на это, он поделился со мною болью, что сжигала его изнутри. Моя собственная горечь вынудила его к этому, ведь истинный смысл ответа сэра Гаа Рона на мой вопрос заключался не в его любви, а в его эгоизме. И я обвинила в этом его, и он завладел моими мыслями и обрушил на меня всю боль, которую испытал, когда Анлия умерла.
Мой разум так часто подвергался чужому воздействию, что я перестала считать, сколько раз пелена сумрака или ночи накрывала меня. Даже словами невозможно описать полученный и пережитый опыт. Само ощущение чужого присутствия выворачивало наизнанку не только мой желудок, но и все остальные внутренние органы, словно мое тело погружали в вязкую, холодную и темную жидкость, и она сдавливала его не только снаружи, но и изнутри.
Окружающий мир переставал существовать, а пустота в голове расширялась до бесконечных значений. И я падала в этой пустоте, как в кошмарном сне, и не могла остановиться, а пустота вытесняла мой разум, впуская чужие мысли. И я начинала думать, чувствовать, видеть и слышать все то, о чем думал, что чувствовал и видел стоящий рядом сэр Гаа Рон.
Тьма сэра Гаа Рона обрушилась на меня и он завладел даже не телом и не моей душой, а духом моей же души и моего тела. Он вторгся так глубоко, что узнал все о моей любви к Алексу. Все мои мысли, чувства, воспоминания, боль, счастье, нежность и безумие были раскрыты и прочтены, и в тот момент, когда он прочел меня, словно книгу, он оставил открытыми и страницы своей души. И я прочитала их и почти умерла…
В его грезах я была той, которую он любил, и он убивал меня снова и снова в обжигающем и ледяном холоде боли, пока я не нашла в себе сил, чтобы освободиться из крепких объятий его рук, а затем вынуть из сжатой ладони почти незаметный, но смертельно опасный стилет, легко находящий бреши в креплениях кожаного доспеха. И лишь ощутив тепло моей крови, сэр Гаа Рон отпустил мою собственную душу…
Я не вернула стилет ему и думаю, он хотел пробудить спящую силу Шэрджи и заставить меня наконец-то понять, что нельзя игнорировать часть своей души, как нельзя подчинить себе тьму — всю, без остатка. Тьма Гаа Рона говорила за него и вместо него, и это тьма убила его любовь, оставив неприкаянной душу сэра Гаа Рона.
Я помню свой страх тогда, но сейчас я сожалею лишь о том, что сэр Гаа Рон не убил меня. И мы не спорили о выборе, когда он перевязал мою в целом не опасную рану, потому что оба знали, какой была тьма во мне и какой она могла стать без любви Алекса.
Сэр Гаа Рон сказал мне:
— У вас нет выбора, миледи, — только альтернатива, как необходимость принятия важного решения. Можете остаться с принцем Дэниэлем или вернуться к милорду, не делая выбор между ними, или между миром и войной. Но даже при отсутствии выбора, необходимость в принятии решения уже наступила…
Именно в тот момент, после его слов об отсутствии выбора, но вечной необходимости принимать важные решения, я сказала, что не могу. Я сказала, что Алекс покинул меня, что я приношу только боль и разрушение, что я никогда не спасаю тех, кого люблю.
Я сказала, что милорду не стоило приводить меня в родной мир, потому что каким бы необходимым ни было его решение — оно было самым ошибочным в его жизни. И тогда сэр Гаа Рон признался мне в том, что я и так знала. Его боль после смерти Анлии никуда не ушла, как не ушли оскорбленная гордость и отвергнутые чувства. И я окончательно поняла, что каким бы чудовищем не казался сэр Гаа Рон, он не был им до конца…
Я не отправилась в Даэрат. Я и мои гвардейцы вернулись в крепость Нэе Виль и все мои последующие действия увенчались успехом лишь потому, что я была наделена даром убеждения и способностью убедить в правильности своего решения любого из сомневающихся в моем здравомыслии. А мои гвардейцы сомневались и еще как, что заставило меня использовать все свои навыки и умения.
И все же стоит отметить, что я никогда не использовала свой дар, чтобы заставить кого-то принять ошибочное решение, но я часто задумывалась над тем, почему некоторые люди обладают удивительной способностью влиять на мнение окружающих.
Дар убеждения, если он от Бога, изменяет человеческие судьбы, а если нет — ломает их навсегда. И сейчас, как никогда, я понимаю, насколько много среди нас людей, подверженных чужому влиянию, чужим словам, мыслям и эмоциям, и как неосторожно они позволяют захватить свои сердца и разум идеями, рожденными в головах других.
Насколько же хорошо мы знаем самих себя, если легко поддаемся чужому влиянию, ничуть не задумываясь на тем, кому позволяем оценивать себя? И почему преклоняем колени перед тем, кто не достоин нашего поклонения?
Я никогда не прислушивалась к мнению людей, в ком не видела главной и основной черты — порядочности. Это синоним слова совесть. Вторая и последняя черта, перед которой я преклоняю колени, — это мудрость, обьединяющая в себе все прожитые годы, перенесенную и преодоленную боль, острый ум и чувство сострадания. Количество таких людей всегда было меньше пальцев одной моей руки. Возможно, так оно и должно быть.
Именно они научили меня ответственности за свой дар убеждения, за свои желания изменить не мир, но человека в нем. И благодаря им я понимаю, что мое влияние на других и их подчинение мне — не всегда есть добро или зло, но всегда налагает ответственность за свои действия на обе стороны. И ответственность убеждающего всегда превышает ответственность всех остальных.
Осознавая истинную силу своего дара, я надеялась, что мой талант и мои способности, как и сила Шэрджи — от Бога, а не от дьявола. Даже используя их в целях разрушения, я пыталась защитить всех тех, кого любила, и чьи жизни зависели от меня. И я надеялась и убеждала себя в том, что не только понимаю, но и принимаю всю меру ответственности за свои решения.
Возвратившись в Нэе Виль после встречи с сэром Гаа Роном, я убедила своих гвардейцев в том, что принц Дэниэль сможет победить в поединке лишь благодаря душе Шэрджи. Я так долго убеждала их в правильности своего выбора, что не подумала о том, как буду убеждать в этом принца Дэниэля. А затем я поняла, что не собираюсь убеждать его…
Я не сделала даже попытки поговорить с принцем Дэниэлем о том, что ему необходима сила Шэрджи, и не дала ему возможности принять решение самому. Я приняла это решение за него и в полной мере использовала все аргументы в оправдание своих действий. И вера моих гвардейцев в меня лишь окрепла после моих слов.
Наделив принца Дэниэля душой его дяди, я спасла ему жизнь, но так и не пришла к уверенности, что оставила ему выбор. Возможно, что я ошибалась, но принц Дэниэль однажды сказал мне, что я — это я, и другого решения я принять не могла.
После личной встречи с Гаа Роном я все рассказала сэру Да Ахону и нескольким моим гвардейцам, включая Таа Лика. Без их помощи я не могла обойтись, потому что душа Шэрджи могла покинуть меня, только убедившись, что я не дышу и больше не смогу сохранять ему жизнь в глубине своего тела. Принц Дэниэль был сыном своего отца и так же, как его брат и сэр Гаа Рон, не был человеком в определенном смысле этого слова. И его тело было единственным после моего, куда душа Шэа Рэд Жи могла вселиться. Мне нужны были Дэниэль и собственная смерть, и мне нужны были гвардейцы, чтобы обеспечить и то и другое.
Сказать, что они не одобрили меня, я не могу. Каждый из них понимал, насколько силен сэр Гаа Рон, а уж после раскрытия мной его тайных способностей и долгой убедительной речи, все пришли к выводу, что принц Дэниэль может и проиграть. Единственное, о чем я умолчала в беседе с ними — это о причинах смерти невесты принца Анлии и истинном виновнике. Никого из них это не касалось, думаю, даже меня.
Сэр Да Ахон достал средство, угнетающее дыхание, — что-то вроде лечебного яда в малых дозах, но смертельного при ее превышении. Он также принес противоядие, совершено уверенный в том, что оно сработает. И я подсыпала принцу Дэниэлю легкое снотворное в вино за ужином, словно делала это каждый день, а затем мы вошли в его спальню, оставив Та Лика развлекать личную гвардию Дэниэля, охранявшую сон своего правителя. И у нас все получилось…
Дни недолгого перемирия перед поединком принц Дэниэль посвятил тренировкам. Он сразу же понял, что мы сделали с ним, как только открыл глаза. И он ничуть не удивился тому, что я сделала, и внешне не разозлился. Он выставил моих гвардейцев из своих покоев, а затем подозвал меня к себе и неожиданно крепко обнял. Он так сильно сжимал меня в своих объятиях и так долго держал в них, что я так и не поняла, было ли это его благодарностью или желанием придушить меня за содеянное.