Но Учитель лишь покачал головой в ответ в знак полного отрицания:
— Ты его не убьешь, Лиина, и в этом твоя слабость! — В его словах было столько сожаления, словно он уже предвидел мою судьбу.
И тогда я подумала, что, прежде всего, Магистр — человек. И как человек, он уязвим, а как правитель, тоже не горит желанием продолжать войну. Он нашел меня, привел в свой мир, поставил меня перед выбором, но не причинил мне вреда. Следуя за ним в своих снах, я коснулась его души, а он прикоснулся к моей. И я сказала об этом Учителю:
— Даже в моих снах Магистр не переступил ту грань, за которой у меня не остается выбора. Дети, Учитель. Для меня не может быть выбора там, где в опасности жизнь ребенка. Это мое самое уязвимое место. Оно есть в любом человеке, у каждого есть свой предел и та грань, за которую он не сможет переступить. Человек, имеющий власть над жизнью детей, может диктовать мне любые условия, и они будут приняты без раздумий и колебаний, даже если придется убить свою душу и перешагнуть через себя. — Я посмотрела в глаза Учителя и прижалась щекой к его почти невесомой руке.
Я хотела продолжить, но рука Мастера тронула мои волосы, словно я сама была ребенком, нуждающимся в ласке и понимании, и я не сказала ему, что чувствую в сердце и душе милорда какой-то надлом, словно он не решил, как ему поступить. И еще я перестала быть пленницей того страха, что охватил меня при нашей первой встрече. Ощутив странную и непонятную мне связь с Магистром, я испугалась собственных чувств. Меня тянуло к нему, но я не признавалась в этом самой себе и, тем более, не могла признаться Учителю. Я боялась, что милорд прав, и зло присуще мне, как и ему, а вся остальная моя жизнь — лишь попытка удержаться на краю бездны, неумолимо влекущей к себе.
Старый Мастер не знал того, что знал милорд. Я очень устала и хотела покоя, а не борьбы — ни с собой, ни с этим миром, ни с милордом. Магистр мог дать его мне, он мог освободить меня от той ответственности, что не давала ощущения свободы моей темной стороне, прятавшейся так далеко, что я сама сомневалась в ее существовании. Но где-то в глубине души я знала, что мое второе «я» способно утащить меня на дно этой бездны в любой момент. Достаточно лишь обрести немного силы и воли.
Осознав в свое время, что являюсь личностью, я ощутила, как во мне обретает жизнь маленький дракон, способный на все. Он спал все эти годы и я делала все для того, чтобы его положение не изменилось, и никто об этом не догадывался. Магистр разглядел его во мне и слепое отрицание его существования не могло изменить того факта, что дракон способен проснуться и уничтожить все доброе и хорошее во мне. Пусть даже мое упрямство и порождало искреннее нежелание признавать очевидные факты.
Мой разум и сердце убеждали меня, что душа моя чиста и мои поступки должны быть достойными звания человека, рожденного свободным и способного любить. И я всегда поступала правильно или старалась поступать правильно. Но только я знала, как часто мои поступки противоречили моим желаниям. И теперь это знал и милорд…
Звонок колокольчика у входной двери прервал нас и Мастер вздрогнул, словно его неожиданно вырвали из привычной атмосферы тишины и покоя, доставлявших ему удовольствие. Он встал и молча направился к лестнице, все еще находясь под впечатлением нашей беседы. Не зная, что делать, я последовала за ним.
Грэм уже открыл дверь и я увидела силуэт вошедшего человека, чье лицо скрывал полусумрак, похожий на туман. Он легкими тенями падал на него, создавая атмосферу таинственности, столь притягательную и волнующую, что мои щеки заалели от прихлынувшей крови, а кончики пальцев охватила дрожь. Я видела, как человек разделся, небрежно уронив плащ на руки Грэма, и его жест поразил меня, потому что уже был знаком мне, и смущение охватило мой разум, а ноги отказались повиноваться.
Он подошел ко мне и окружавшие его тени шарахнулись прочь, словно испуганные птицы с огромными крыльями, нарушив атмосферу тайны, и открыв мне его лицо. На краткий миг я ощутила испуг, тут же сменившийся удивлением, и это, по всей видимости, отразилось на моем лице, потому что он остановился в нерешительности, словно не знал, что ему делать — обнять меня или осторожно обойти стороной.
Принц Дэниэль был очень похож на Магистра и меня это поразило. Но его глаза, смотревшие на меня немного вопросительно и смущенно, улыбались и искрились яркими точками света, живущего в них. Они были добрыми и живыми, и это совершенно убивало его сходство с падшим ангелом. Прежде, чем разум понял, что я произнесла, мои губы прошептали:
— Вы так похожи на Магистра…
Он улыбнулся в ответ и проговорил:
— Разве Мастер не сообщил вам? И вы совершенно правы. Мы с братом очень похожи. Внешне, по крайней мере.
Его слова смутили меня еще больше и совершенно нелогично я произнесла:
— Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что вы разные. Совсем разные.
Он снова улыбнулся и радостно сообщил:
— Это самый приятный комплимент, который я услышал за последние десять лет!
И мы оба неожиданно для себя одновременно рассмеялись.
Смех — это самое замечательное, что есть у человека! Он рассеивает вражду и неприязнь, смягчает острые углы, радует сердце и веселит душу. Он объединяет и скрепляет первое знакомство, придавая ему легкость и непринужденность в общении.
Мы смеялись и никогда еще мне не было так хорошо от смеха. Даже Учитель не выдержал и улыбнулся, проговорив при этом, что мы совсем еще дети, и насколько несправедливо требовать от нас слишком многого.
Первые минуты нашего знакомства стали решающими во всей последующей жизни в мире принца Дэниэля, потому что самое первое впечатление о нем вдруг согрело мое полумертвое сердце. Его улыбка не оставила равнодушной пустоту внутри меня и я неосознанно потянулась к принцу, ощущая инстинктивное доверие. Как и милорд, Дэниэль излучал неимоверную силу, но она освещала мое израненное сердце, а не пыталась его поглотить.
Тот вечер был одним из самых прекрасных вечеров в моей жизни. У меня появились друзья, которых никогда не было в моем мире; свой дом, в котором я чувствовала себя в безопасности; свои приключения и даже враги. Я совершенно не задумывалась над тем, что ждет впереди, и не пыталась понять всю меру ответственности, возложенную на меня. Я лишь ощутила, как боль, когда-то заморозившая меня, вдруг покинула тело, а тепло от улыбки Дэниэля растопило лед, защищающий мое сердце.
Принц Дэниэль отказался ужинать, но соорудил себе огромный бутерброд и присоединился ко мне и Мастеру в нашем ночном бдении возле камина. Грэм принес чай, пахнущий мятой и апельсином, и мы пили его, глядя на огонь и слушая Дэниэля, делившегося новостями прошедшего дня. В какой-то момент его голос стал уносить меня в страну снов, и заметив это, Дэниэль просто нагнулся и поднял меня на руки, как ребенка, а затем отнес в спальную комнату. И я уснула прежде, чем моя голова достигла подушек.
Вспоминая первый день нашего знакомства, я вновь поддаюсь многим чувствам, объяснить которые очень сложно. Дэниэль легко и быстро завладел моими симпатиями, преданностью, дружеским расположением, словно давно и хорошо меня знал. Но было ли это правильным с учетом того, что различие наших миров означало и абсолютное несоответствие друг другу законов, по которым мы жили, и которыми руководствовались? Даже со временем, все больше и больше понимая его, я не могла избавиться от ощущения, насколько сильно он отличается от меня. Как правитель, он был безусловно предан своему народу. Как друг, он готов был пожертвовать всем ради меня и полагал само собой разумеющимся, что никакие сомнения не изменят этой жертвы. Но такой же жертвы он ожидал от меня в полной уверенности, что и я не испытываю сомнений.
В нем горел огонь, который во мне лишь тлел, но его отношение ко мне было отношением равного, а не старшего по должности или званию. Принц Дэниэль был человеком, рожденным спасать и защищать свою страну и свой народ, и его любовь к людям было более совершенной, чем моя. Он говорил: «Мой народ», а для меня они были простыми людьми. И Дэниэль был таким же безупречным, как и его брат, только его абсолютной противоположностью во всем, что касалось отношения к людям.
Обладая достоинством и благородством, словно он родился вместе с ними, принц Дэниэль вызывал во мне восхищение и желание служить ему, словно он завладел частью моего сердца. Оглядываясь назад, я думаю, что так оно и было. Совершенно не понимая, что означает служить и что означают преданность, верность и честь, я инстинктивно уловила их скрытый смысл и применила его в реальной жизни.
Меня не учили преданности, но я научилась выживать, ибо мой собственный мир, как жестокий зверь, всегда пожирал своих истинных детей, в ком еще сохранялось благородство, определявшее их жизнь. Выживание определило мое мировоззрение и мой характер, и оно же развило мои инстинкты — не самые худшие, а скорее лучшие из них. Инстинкты помогали разбираться в людях и в значении их поступков. И они же привели к одиночеству, потому что в своем мире я не встречала людей, подобных принцу Дэниэлю, и некому было научить меня чувству долга, честности или великодушию. Но инстинкты не ответили мне на вопрос, откуда рождены мои знания о добре и зле, понимание их смысла, и откуда рождена моя преданность принцу Дэниэлю? И почему я не могу отказаться от нее даже перед лицом своей смерти?
Иногда я думаю, что дело здесь не только в манерах или поведении принца Дэниэля, или его отношении ко мне. Дэниэль благороден не потому, что безупречно вежлив. Я тоже могу быть иногда безупречно вежлива, но тем не менее, сталкиваясь с глупостью и невежеством, несправедливостью и откровенной наглостью, мои "тормоза" просто не срабатывают, несмотря на неимоверные усилия, предпринимаемые для сдерживания гнева и подавления его в зародыше.
В отличие от меня Дэниэлю всегда были присущи спокойствие и уверенность, которые никогда не покидали его ни перед лицом опасности, ни в повседневной жизни. Даже при встрече с его братом они были неизменно преданы ему и составляли его неотъемлемую часть, словно он был рожден вместе с уверенностью, спокойствием и знанием, до которых мы доходим лишь по прошествии десятков лет, а то и целой жизни, или не доходим никогда.