В эти мгновения милорд не был похож на правителя Элидии и я ощутила себя старше его. Но мои слова задели в нем что-то, ибо голос его прозвучал устало и тихо:
— Похоже, я пытаюсь быть с вами откровенным, но вы не в том настроении, Лиина.
Интонации в его голосе вдруг заставили почувствовать себя виноватой. В одном я была с ним согласна — откровенность заслуживала моего внимания. В мире милорда почти не лгали друзьям или врагам. И я сбавила обороты:
— Я думаю, ваше присутствие в моих снах оставило после себя недобрую память. Мне вы не улыбались в них никогда. Вы причиняли боль и я понимала почему. Я также понимаю ваше желание подчинить себе целый мир. Но сейчас вы говорите мне о моей улыбке так, словно мы очень близкие друзья, и потому я не верю вам.
Его лицо слегка изменилось и на нем проявился некий интерес и даже недоумение, словно я кинула ему пробный мяч, а он поймал его и теперь не знает, что с ним делать. Но «мяч» не удержался в его руках надолго и он «отправил» его мне со словами:
— Об этом я не подумал, Лиина! Но вы в определенной мере правы. Я ненавидел вас, когда вы смеялись. И чем чаще я видел вас, тем больше ненавидел. В какой-то момент я возненавидел даже себя, ощутив непреодолимое желание не просыпаться никогда. Я вдруг утратил вкус к битве и понял, что не смогу победить брата. И мое решение прекратить войну было принято мною, потому что я устал ненавидеть вас и самого себя.
Он вдруг резко встал и посмотрел на меня сверху вниз, вынуждая тоже подняться. Я встала и голова моя закружилась, а в глазах заструились серебристые змейки. Мне стало нехорошо, но милорд этого не заметил:
— Я не прошу вашего прощения за свое вмешательство в ваши сны, потому что они помогли мне понять, насколько вы сильны. Но они также помогли мне понять, что я могу стать для вас другом. В чем-то мы очень похожи, Лиина. Я могу быть очень терпеливым и хочу, чтобы вы это знали…
Милорд проводил меня до замка, и в конечном итоге, я закончила день так же, как и вчера — в собственной постели. В нее я рухнула, не раздеваясь. Не было сил. Но в тот момент, когда моя голова прикоснулась к подушке, меня посетила странная, но до боли знакомая мысль. Я пришла к выводу, что любой мир наполнен условностями — различными, даже ненужными, но без них невозможно существование самих критериев правильного или неправильного поведения. Сложившиеся правила нужны для того, чтобы жизнь не превратилась в череду примитивных, диких и непредсказуемых поступков. Осознанные правила поведения сдерживают самые темные инстинкты человеческой души, чья формула напоминает фразу: «бей и беги!», особенно в моменты, принятые считать оскорбительными для достоинства или чести. Иначе, почему у меня сжимаются кулаки всякий раз, когда кто-то «наступает мне на хвост»?
И все же мой инстинкт самосохранения, как и право на защиту и самооборону, под напором необходимых и осознанных правил и норм поведения — тех же условностей, трансформируется в вежливое молчаливое ожидание извинений. И даже когда их не последовало, воспитание заставляет просто пожать плечами и жить дальше.
Правила поведения в любом организованном и упорядоченном обществе сохраняют баланс между силами воздействия и противодействия. Их соблюдение, как и наказание за нарушение, являются жизненно важными для сохранения этого баланса.
Конечно, нельзя научить целый мир соблюдать только определенные правила, ибо мир слишком разнообразен, и одинаковые условности не подходят каждому новому обществу. Но для мира милорда основные правила одинаковы и их соблюдают. И еще как соблюдают! Манеры милорда изысканны и ничуть не изменятся даже в процессе убийства своего врага. Он соблюдает правила и от этого становится еще более опасным, потому что правила диктуют ему быть сильным.
И все же я могла ошибаться! Не слишком ли примитивное толкование условностей и правил поведения, как обычаев, навязанных обществом? Манера поведения, стиль разговорной речи, внимание, оказываемое другому человеку, — все это могло быть проявлением внутренних свойств и качеств души, а также характера самого милорда. Иначе говоря, для него это также естественно, как дышать.
Вежливость не являлась игрой, а изысканность манер — притворством. Милорд мог быть таким, потому что за его спиной лежал огромный пласт культуры и воспитания, гордости и чести, усвоенный им, а не навязанный ему. И вряд ли он думает над тем, что его окружает. Разве птица думает о небе, в котором летает?
Это я думаю о правилах поведения и своих собственных манерах, потому что мой мир наполнен в основном не очень вежливыми и воспитанными людьми. И никаких столетий не кроется за плечами — я даже не знаю, кем были мои прабабушка и прадед. Мне некем гордиться и мое собственное воспитание оставляет желать лучшего.
И все же мое внутреннее «я» всегда восставало против грубости и хамства, и потому я требовала от себя слишком многого по меркам родного мира, но этого было мало, чтобы соответствовать правилам, действующим для милорда. Я уснула с мыслью, что должна измениться или милорд уже победил…
Не скажу, что пробуждение было приятным. В конце концов, мой организм не выдержал и разболелся всерьез. Грэм забеспокоился первым, а за ним забеспокоился и милорд. Я слишком хорошо помню мягкое и холодное прикосновение его рук к моему горячему лбу и встревоженный взгляд, чтобы верить в его беспокойство.
Травы местного доктора мне не помогли. Через два дня кашель и жар лишь усилились, и тогда милорд призвал своего личного целителя сэра Нэйва Раэна — очень известного и признанного специалиста во всей Элидии.
Первое впечатление от его посещения запомнилось мне надолго. У него был изумительно красивый голос и лицо, внушающее абсолютное доверие, словно какая-то магия жила в его глазах. Само его присутствие вызывало облегчение, и каким бы неприятным вкусом не обладало лекарство, предложенное им, я старалась не морщиться, пытаясь его проглотить, как будто беспокоилась о собственной репутации. Мне хотелось быть сильной в его глазах, несмотря на невыносимую слабость. И я радовалась, как ребенок, когда он одобрительно смотрел на меня, обещая скорое выздоровление, если я проглочу очередной горький коктейль из лекарственных трав.
Я очень привязалась к нему за время болезни, даже не знаю почему. У меня никогда не было старшего и заботливого брата, но в моем сердце всегда оставалось место для него. Думаю, сэр Раэн каким-то образом занял свободную нишу, не подозревая об этом, но мои чувства к нему однажды подвели меня…
Спустя несколько дней после моего выздоровления, милорд представил мне сэра Эн Ан Жи, на которого возложил официальные обязанности моего Хранителя — человека, отвечающего за мою безопасность собственной жизнью. Мы легко и почти сразу же перешли с ним на ты, и я назвала его Анжеем во многом благодаря тому, что его сходство с доктором Раэном было просто поразительным.
Мы так часто пытаемся выдать желаемое за действительное, что находим друзей там, где их никогда не было. Возможно, так происходит потому, что большинство людей следует одному правилу: «Поступай с другими так, как с собой!». И мы слишком часто ошибаемся, ошибаемся и снова ошибаемся, но продолжаем верить людям, которые нам понравились, особенно с первого взгляда.
Вместе с тем, разочарование таится за каждым углом, поджидает нас в самый неожиданный момент, и все заканчивается, как обычно: предательством, разочарованием и гибелью самых прекрасных надежд. Неправда, что в наших глазах таится душа и ее можно разглядеть, лишь заглянув в них. Я увидела выразительные глаза человека, которому доверили мою безопасность, и я поверила им, не задумываясь. И я ошиблась в своем доверии.
Анжей исполнил приказ милорда и чуть не убил меня, но он точно уничтожил ту часть моей души, где жила любовь к нему, как к старшему брату. Моя привязанность к Анжею очень сильно отличалась от тех чувств, что я испытывала к принцу Дэниэлю, официально объявившему меня своей сестрой, равной ему по статусу. Рядом с Дэниэлем я терялась, словно смирение овладевало моей душой, наполняя ее искренним почтением. Дэниэль был принцем из рода небожителей, которому я верила беспрекословно, а мой Хранитель — земным человеком из плоти и крови, которому я доверяла, как брату. Я не была равной принцу Дэниэю и потому старалась изо всех сил не разочаровать его, но я была равной Анжею, ибо с ним я могла ощущать себя слабой и не бояться этих чувств.
Анжей лишил меня не только любви и привязанности к нему. Я слишком дорого заплатила за свою доверчивость, потому что забыла, что Анжей не просто мой Хранитель, а воин милорда, преданный ему, готовый пожертвовать собственной жизнью во имя спасения моей жизни, но не своей честью, ибо его честь служила милорду.
Когда Анжей ранил меня, я увидела, как его глаза потемнели от боли, но я до сих пор пытаюсь понять, чья это боль — моя или его? И если моя, то как она могла отразиться в его глазах и почему он бросил умирать меня под ночными звездами, зная, что я еще жива? А если боль была его, то простился ли он со мною или надеялся на мое спасение, оставляя живой?
Я забегаю вперед и теряю нить рассуждений и последовательность воспоминаний. Но я не виновата в том, что месяцы, проведенные у Магистра, показались мне очень долгими, а события тех дней яркими, но отрывочными. Они всплывают в моей памяти лишь нечеткими картинами отдельных воспоминаний.
Я помню, как Магистр беседовал со мной о моей безопасности, представляя Анжея. Помню, как часто я и Анжей покидали замок, чтобы осмотреть окрестности. Помню наш разговор о долге и о том, в чем он заключается.
Я снова вижу, как наши кони неторопливо идут по зеленой траве, а солнце печет, оставляя следы загара на обнаженных руках и плечах. И Анжей спрашивает меня о том, как долго я буду гостить в замке милорда. И я отвечаю ему, что это не зависит от моего желания. Чувство долга и ответственность заставляют меня оставаться в стенах замка и мне неизвестно, когда милорд посчитает исполненным этот долг.