Сэр Гэлейн не стал продолжать разговор и покинул меня, унося письмо. Он доставил его в крепость Солти и отправил курьера вместе с делегацией и своим письмом, содержащим просьбу о перенесении даты переговоров. А когда все сроки истекли, милорд свернул свой лагерь, и его воины покинули территорию Тэнии.
Сэр Гэлейн привез мне его ответ. Я помню, как долго не решалась открыть конверт и прочитать письмо. Но я знала, что милорд возвращается в игру. Только у меня было ощущение, что ему принадлежат все козыри, а я безнадежно проигрываю. Письмо Великого Магистра было очень лаконичным, впрочем, как всегда:
«Моя леди! Надеюсь, вы позволите себя так называть, поскольку «моя пленница» вам не подходит.
После взятия крепости Солти я намеревался предложить вам навестить меня в моем доме, но вы снова нарушили мои планы. И все же условия здесь диктую я.
Мои гарантии вашей жизни остаются неизменными, но гарантии вашей безопасности я оставляю на усмотрение своей чести.
Надеюсь, мы встретимся в моем замке в Пограничных землях, и вам не придется наблюдать смерть, кровь и разрушения».
Я сожгла письмо в камине. Никогда не любила письма. Вот только рассыпавшийся пепел облегчения не принес. Я несколько часов просидела в комнате сэра Гэлейна, завернувшись в плед, и глядя на огонь. Сил почти не осталось и дрожь била мое тело, не переставая. Я не могла никому позволить увидеть себя такой, и мы с сэром Гэлейном делали вид, что обсуждаем очень важные вопросы наедине. Ближе к вечеру, когда от деревянных поленьев остались лишь черные угольки, он заставил меня поесть и снова выпить ужасный настой, приготовленный Мастером. И только потом спросил:
— Когда вы уезжаете?
— Завтра, как только попрощаюсь с Мастером.
Сэр Гэлейн не произнес больше ни слова до тех пор, пока я сама не нарушила молчание:
— В этом мире я чувствую себя чужой, сэр Гэлейн. Во мне словно поселилось несколько моих «я», но какое из них настоящее понять невозможно. Я знаю, что поступаю правильно, ибо возможная война пугает меня больше, чем милорд. Но я не хочу страдать за то, чего не понимаю, и что, возможно, никогда не станет мне родным и близким. Я доверяю своим чувствам и потому не хочу возвращаться к человеку, который так пугает меня. Он может и способен внушить мне иные чувства, а не только страх, но он играет со мною, сэр Гэлейн! И кто знает, какой путь он изберет для меня?
Мой собеседник долго молчал, и я не знаю, действительно, ли он искал ответ на мой вопрос или думал о чем-то своем, например, о том, как уберечь друзей от гибельных шагов, если они все уже решили для себя. Нуждаются ли наши друзья в утешении или поддержке, и возможно ли отговорить их, убедить в неправильности принятого решения, когда они уже шагнули в бездну, а нам остается лишь наблюдать за их гибельным падением? Будет ли оно долгим или нет? И успеем ли мы протянуть руку помощи или краткость их падения не позволит нам даже вздохнуть?
Да и что говорить о друзьях, когда собственные дети не желают нас слушать. Мы не можем удержать их от безумных поступков. Мы не можем передать им собственный опыт, и они не верят нам, совершая те же ошибки. Наша любовь к детям делает слепыми не нас, а наших детей, взывающих о помощи слишком поздно, и не призывающих нас, когда это нужно.
— Может быть, Магистр сам еще не решил? Или вы нужны ему больше, чем он полагал до сих пор? — Голос сэра Гэлейна был очень тихим, но звучал уверенно, и я наконец-то оторвала свой взгляд от камина, а он присел возле меня, поставив рядом стул, и продолжил: Я не пытаюсь отговорить вас, поскольку решение уже принято, и я не намерен вас утешать, поскольку вы не нуждаетесь в чьих-то советах или в моей скорби. Вас сковывает долг, а вы не желаете ему следовать. Это вполне понятно, потому что перемены, следующие за вами и милордом, способны поглотить вас обоих. Но милорд не чудовище, которое рисует вам ваше воображение, он — мужчина, который желает вас. Даже я понимаю, что ступив на дорогу боли и смерти, вы не дойдете до ее конца и уж тем более не придете по ней к милорду. И я уверяю вас, что милорд понимает это не хуже меня!
Сэр Гэлейн в какой-то мере успокоил меня. Я, действительно, не нуждалась в утешении, но я нуждалась в его совете. И он дал его мне. Каким бы ни был мой опыт взаимоотношений с влюбленными мужчинами, одно я знала наверняка — они также уязвимы и испытывают боль, если ее причинить.
Я покинула замок принца Дэниэля ближе к полудню и путь к милорду показался мне слишком коротким. Исполнив приказ, моя личная охрана покинула меня, и я осталась одна у ворот старого замка, где однажды уже побывала. Я не пыталась открыть их, пока воины не скрылись в лесу, потому что боялась, что они увидят страх в моих глазах. Всю дорогу я видела их сомнения, тщательно скрываемые, но все же проникающие в зрачки. И я боялась спросить воинов принца Дэниэля: сомневаются ли они во мне или в правильности моего решения?
Ржавые петли ворот все также скрипели и я подумала, что в следующий раз прихвачу с собой масло, а потом подумала, что только великий оптимист способен рассчитывать на еще один шанс.
Замок ничуть не изменился и в какое-то мгновение мне показалось, что сейчас я увижу милорда, но увидела лишь раскрытые настежь двери, приглашающие войти, и его личную охрану. Я шагнула через порог, оставив позади себя все сомнения. Мне так хотелось верить в милорда, что я поверила самой себе и ошиблась в нас обоих…
Я хорошо помнила дорогу к той самой комнате, где сквозь сон неожиданно почувствовало боль и страдание Рэймонда, и была уверена, что милорд ждет меня там. Но он был там не один. Холодные глаза Короля Орлов Лана были первыми, что увидели мои глаза, когда руки с усилием открыли двери, и душа моя в страхе забилась в пятки под радостный звон колокольчиков, висевших над дверью. Их звон отдавался в моих ушах похоронным звоном, а в голове билась единственная мысль: «Это нечестно! Двое против одного…».
В глазах милорда отражался огонь, весело полыхавший в камине, но из-за этого они показались мне холодными и безжизненными, а я даже не могла упрекнуть их за подобное безразличие. И дверь я не закрыла — не было сил. Милорд позволил Лану коснуться меня и ввергнуть мое сознание в ад боли и муки, о которых вскользь упоминал Алекс. И мое падение в темноту было самым долгим в моей жизни…
Мне казалась, что раскаленный обруч все туже сжимает голову, а грудь обвивает огромная змея, медленно ломающая ребра и сдавливающая сердце. Ее острые зубы впивались в мои запястья и ранили их. Мои легкие задыхались от нехватки воздуха, а пульсирующая боль в висках давила на глаза, ослепляя их. Мои босые ноги касались ледяной воды, медленно поднимающейся все выше и выше, и в нее стекали капельки моей крови, стремительно сбегавшие от меня из ран на запястьях и пальцах рук.
Слабость накатывала очередной волной вслед за волной боли и безнадежность овладела мною, лишив возможности сопротивляться неизмеримо более могущественной силе. Я закричала от ужаса за секунду до того, как перестала ощущать себя живой, и темнота поглотила меня.
Я очнулась в тех же самых цепях, что когда-то снимала с Рэя, и неожиданно для себя поняла, что означает ирония судьбы. Не странная случайность и не злобная усмешка нашей жизни, но закономерный результат совершаемых нами действий и поступков, и принимаемых решений. В жизни почти не бывает совпадений, напротив, все совпадения — это звенья одной цепи, и происходящие с нами события наступают неминуемо, ибо мы всеми силами способствуем их приходу. В конце концов, что может быть настолько неизбежным, как очнуться в темнице, из которой ты забрал человека, обреченного оставаться там всю свою жизнь?
Между тем мое положение не казалось мне еще одним приключением. Ледяной каменный пол уже давал о себе знать, и похоже, я пролежала на нем слишком долго. Мой организм всегда очень плохо переносил сырость, холод и сквозняки. И сейчас он реагировал на них так же, как и всегда — острой болью в горле и удушающим сухим кашлем. Тяжелые цепи держали мое тело в ледяных тисках и я с тоской подумала о недосягаемой горячей ванне и еще более недосягаемой чашке обжигающего мясного бульона. Наши насущные желания всегда незаметны, пока исполнимы, но как только мы попадаем в подвалы и казематы, начинаем сожалеть об утраченных удовольствиях.
Но сожалениями невозможно согреться, как невозможно согреться гневом или удовольствием. Тепло требует усилий, и мне пришлось затратить немало энергии в том холодном подвале, где навсегда осталась частичка моей храбрости, так и не вернувшейся ко мне до конца…
Я приседала, прыгала, снова приседала. Цепи были короткими, и я не могла ходить. Мое тело, вынужденное подолгу либо стоять, либо сидеть, продолжало терять тепло и энергию. И я ненавидела саму себя за свою слабость.
Я думала о Рэе. О том, что он выжил. О том, как он выжил, вынужденный провести в обществе милорда почти тридцать лет. Кто знает, что с ним происходило, и как долго он находился в этих цепях? Я думала о том, как долго я буду находиться в обществе милорда? Чем это может закончиться? И как не сойти с ума?
Время тянулось медленно и мучительно, но я все отчетливее понимала, что мой организм не протянет и нескольких дней. Было, действительно, очень холодно. Пальцы рук и ног замерзали все быстрее, а перерывы между приседаниями становились все длиннее. Остатки моего иммунитета капитулировали сейчас в подвалах этого замка, и мне вдруг захотелось на все наплевать и лечь на холодный пол, высасывающий из меня жизнь. Но я снова заставляла тело вставать и делать приседания, и кровь разгонялась по жилам, и сердце билось быстрее. И так каждый раз, как будто можно было спастись от холода без горячей еды и живительного тепла.
Несколько раз я впадала в странное оцепенение, похожее то ли на сон, то ли на потерю сознания, и уже не чувствовала холода, хотя и понимала, что он никуда не исчез. Приходя в себя, я снова и снова делала попытки согреть свое тело, порой просто раскачиваясь, словно маятник, обхватив колени руками и опустив на них голову, слишком тяжелую, чтобы удержать ее.