При данных обстоятельствах милорд обеспечивал мне абсолютную неприкосновенность, обоснованно полагая, что Город Теней — намного более безопасное место, как для меня, так и для его собственной чести. В конце концов, никто из нас уже не мог игнорировать тот факт, что с каждым днем становится все труднее относиться друг к другу, как к деловому партнеру. Мы заключили сделку, но границы наших отношений оставались нечеткими и размытыми. Если даже я предпринимала определенные усилия, чтобы не перейти эти условные границы, то какие же усилия, черт возьми, предпринимал милорд?! И о чем интересно он подумает, если я заявлю, что не желаю с ним расставаться?
Нарастающая головная боль подействовала на меня раздражающе. Никогда прежде она не посещала меня так часто, как в этом мире, и никогда не была столь настырной, абсолютно не желающей покидать меня, несмотря на все лекарства и усилия.
Вслед за ней всегда приходили легкое недомогание, слабость и боль в суставах и мышцах. Я начинала подозревать, что подобная реакция на сильный стресс — нечто вроде болезни, возникающей спонтанно и существующей лишь в этом мире. А еще я понимала, что сказать милорду мне тоже нечего, но и молчать было нельзя. Так что я попыталась ответить ему, подбирая слова, как редкие камни с галечного пляжа с рисунком, известным и понятным лишь мне.
У меня было ощущение, что я балансирую на краю пропасти, но их целых две. Две пропасти с каждого края моей тропинки, по которой я несусь на велосипеде с отказавшими тормозами. Малейшая ошибка — и я взлечу, но не вверх, а вниз — к острым и не знающим жалости серым камням.
— Вы предлагаете мне больше, чем желаете сами, милорд. Возможно, даже больше, чем требует от вас ваша честь. Непросто ответить «нет», если единственным правильным ответом будет «да». И в этом замкнутом круге я не вижу выхода, милорд. Ответив «да» или ответив «нет», я в любом случае могу лишиться как вашего терпения, так и гарантий моей безопасности. Ваша честь — единственное, что разделяет меня и вас, и делает мою жизнь безопасной. Вам стоит удалить меня в Город Теней и решить тем самым разногласия между вами и собственной честью, но это не решит вопросы моей безопасности, милорд. В Городе Теней я буду в такой же безопасности, как рядом с вами, но без вашей чести…
Слова были произнесены, и милорд мог потребовать от меня объяснений, но почему-то не сделал этого. Боюсь, мы оба устали, чтобы выяснять сейчас все подробности и детали. И все же милорд закончил за меня:
— Вы хотите вернуться, Лиина, но не потому, что желаете остаться со мной…
Затем он встал и махнул рукой, слишком устало, чтобы понять скрытый смысл его жеста. Милорд ушел, а я осталась, не в силах пошевелиться. Головная боль одолела меня, и голова рухнула в сложенные на столе руки. Она заняла все мое тело, и окружающий мир перестал существовать — ни звуков, ни запахов, ни ощущений, кроме невыносимой боли, раскалывающей на части мои виски и затылок. Медленно подползали тошнота и слабость и кое-кто еще, чье присутствие я обнаружила слишком поздно, чтобы позвать на помощь…
Когда ваши глаза закрыты, а в висках пульсирует тоненькая голубая жилка, по которой бегут кровь и боль, ночь, скрытая за мягкими и пушистыми ресницами, перестает носить черный траурный цвет, и окрашивается яркими огнями, вспыхивающими, словно фейерверк. Их цвета меняются от желтого и огненно-рыжего до синего и фиолетового, словно цветы азалий и ириса у подножия холмов возле изумрудного моря моего мира, названного Черным.
Иногда огни гаснут не сразу, изменяя свой цвет на ослепительно белый, словно молочные чаши цветов шафрана и жимолости. Эти цветы растут на серых камнях и раскрывают свои бутоны навстречу жаркому солнцу и безжалостному голубому небу, лишающих их влаги и награждающих лишь ветром, спускающимся с холмов. Но они умеют выживать и дарят миру свою красоту, а мне они подарили яркие огни в ночи, которые пожирала несокрушимая боль. Я утопала в волнах этой боли, как в соленых водах изумрудного моря, не подозревая о черной смерти, протянувшей свои щупальца из подводных глубин.
Сэр Гаа Рон появился из ниоткуда. Просто возник среди гаснущих огней и мгновенно заполнил собою все свободное пространство, наполненное и светом и мраком. Он прикоснулся ледяной рукой к самому сердцу моей боли, взорвав и расколов ее на миллионы осколков, вонзившихся в мозг и глаза. А потом сжал мои легкие, пытаясь раздавить их, словно спелые персики. Грудь сомкнуло железным обручем, не позволяющим сделать вдох, а легкие задохнулись от нехватки кислорода.
Меня словно ударили в солнечное сплетение — я не могла добраться до воздуха и не могла нанести ответный удар. Я каталась по земле в тщетной попытке загасить боль и восстановить дыхание. Никогда прежде глоток воздуха не казался мне самой жизнью, а боль — живым существом, терзающим плоть, и убивающим мой мозг.
Через какое-то мгновение жажда жизни победила и я закашлялась, чувствуя во рту привкус собственного желудочного сока. Холодный пот выступил на шее и висках, а вчерашняя еда решила больше не задерживаться внутри меня. Краешком сознания я отметила ее внешний вид и через секунду почувствовала, как реальный мир вокруг меня исчезает, расплываясь среди голубых облаков, сливающихся на горизонте с морскими волнами. Я почувствовала, как они качают меня и мою лодку среди бескрайних водных просторов, а сотни тысяч огненных шаров пляшут на поверхности воды под ослепительным солнечным светом. А затем я открыла глаза и поняла, что отключилась всего лишь на секунды, поскольку сэр Гаа Рон так и не приблизился ко мне на расстояние, позволяющее нанести последний и окончательный удар.
Я приподнялась с земли, чувствуя мгновенное, невыразимо приятное облегчение, сопровождающееся быстрым приливом сил, а затем нанесла ответный удар всем своим существом, вложив в него черную ненависть и огромную ярость, не принадлежавшие мне, но переполнявшие меня, словно горькая желчь, не желающая больше оставаться внутри. Ночь захотела вырваться на свободу из самых темных лабиринтов моей души и никакими усилиями воли я не смогла бы ее сдержать. Да я и не хотела…
Огромный антрацитовый шар вырвался из моей груди и за один вздох преодолел разделяющее нас расстояние. Он ударил Гаа Рона прямо в голову, но не рассыпался, а смялся, как раздутый мяч. Затем выпустил тонкие щупальца и совершенно неожиданно для меня вцепился ими в лицо и грудь сэра Гаа Рона, не успевшего ничего предпринять. Щупальца вспыхнули желтым сиянием, и я вдруг поняла, что они забирают его жизнь прямо на моих глазах. Пьют ее, как люди выпивают через трубочку сладкий апельсиновый сок.
Колени Гаа Рона подогнулись и коснулись земли, и он упал прямо возле стола, перевернутого мною во время собственного падения. Меня затошнило от зрелища пульсирующего шара, набиравшегося сил и лишающего их моего противника. Что-то во мне воспротивилось этому. Что-то, не принадлежавшее этой тьме, но такое же целостное и сильное, такое же яростное, но любящее в своей ярости жизнь, а не смерть. Оно подняло с земли мое слабое тело и кинуло его к сэру Гаа Рону. Руки сами сомкнулись вокруг шара, вновь изменившего свой цвет, и сжали его в попытке оторвать от своей жертвы. Это оказалось на удивление легко, и щупальца сами оставили сэра Гаа Рона, став податливыми и безвольными. Шар растекался по моим предплечьям и ладоням, струился по запястьям тонкими ручейками и через минуту исчез в моем теле, словно его истоки — это мои кровеносные сосуды. И я вдруг подумала, что рано или поздно мы все возвращаемся к своим истокам…
Тело Гаа Рона обмякло, и я попыталась привести его в чувство, похлопав по щекам. Собственные действия рождали во мне смутные воспоминания, что где-то я уже это видела. Сэр Гаа Рон был жив, только очень бледен и тяжело дышал, а когда открыл глаза — в них отразились лишь усталость и безразличие, испугавшие меня сильнее, чем ненависть и боль.
Я сняла свою куртку и аккуратно подложила ее под голову сэра Гаа Рона, так и не закрывшего глаза. Я позвала его, но он не реагировал ни на звук моего голоса, ни на прикосновение моих рук к его волосам. Такими нас застал Анжей, даже не попытавшийся скрыть своего удивления. Через считанные минуты сэр Гаа Рон был доставлен в свой дом и к нему вызвали доктора, служившего здесь же на заставе, а милорд в прямом смысле вызвал меня «на ковер».
— Что произошло между вами? — Тон милорда не оставлял никаких сомнений — он желал слышать правду, только правду и ничего, кроме правды.
Я честно сказала, что не понимаю, ибо, действительно, не понимала ни того, что произошло, ни природы самого нападения, ни механизма защиты. Я даже не понимала, кто из нас и на кого нападал и кто, в конечном итоге, защищался.
Милорд сжал губы, отчего они стали похожими на тонкую и горько изогнутую нить:
— Я должен охранять его от тебя или тебя от него, Лиина?
Я снова покачала головой и искренне признала, что не вижу необходимости ни в том, ни в другом. И только разозлила его еще больше.
— Сэр Гаа Рон дорог мне, миледи. Если он умрет, я не прощу вас никогда! — С этими словами милорд развернулся по направлению к двери и уже готов был покинуть комнату, но ему навстречу вошел доктор, и судя по его лицу, с хорошими новостями.
Это остановило милорда и он кивком дал понять, что готов его выслушать.
— Физически сэр Гаа Рон здоров, но ему нужен покой и отдых. Что бы ни случилось с ним, это повлияло на его разум — такое я видел у некоторых воинов, прошедших через весьма тяжелые бои. Сэр Гаа Рон — очень сильный молодой человек, и я уверен, что подобное состояние долго не продлится! — Седой доктор слегка поклонился милорду и мне и вышел из комнаты с видом человека, оставлявшего нас заслуженной судьбе.
Спустя мгновение милорд стремительно проследовал в покои своего военачальника, а я фактически побежала за ним — таким быстрым был его шаг.
Сэр Гаа Рон спал, но его нездоровая бледность наводила на мысль, что доктор приукрасил свое заключение. Никогда еще я не чувствовала себя такой виноватой при виде болеющего человека, и никогда больше не поступала так глупо и так по-человечески при виде умирающего врага, которого пыталась убить.