— Кто же первый в этой очереди? — Гаа Рон спросил меня тоном, подразумевающим, что он прекрасно знает, кто является вторым.
— Отец милорда — правитель Ночных земель. Он не очень-то радовался тому, что отпускает меня живой. До сих пор не пойму до конца, почему он не убил меня. Есть вероятность того, что он намеревался предоставить эту честь вам, сэр Гаа Рон.
Он отодвинулся от меня после этих слов и определенно задумался над ними, переваривая все вышесказанное. Прошло минут десять прежде, чем он заговорил:
— Вы можете мне не верить, но это было моим решением. Я давно не говорил со своим дядей. Другое дело, что мое решение было предсказуемым. Тогда остается лишь согласиться с вами насчет очереди, миледи, — Он встал после этих слов, давая понять, что наш завтрак окончен, но затем задержался и продолжил уже стоя: — Возможно, я ошибался в оценке ваших способностей, но милорд учит вас убивать. Если вы научитесь, или, когда вы научитесь, ваши желания изменятся, и я буду рядом с ним, миледи, можете в этом не сомневаться!
Он поклонился мне и ушел, а я до сих пор не могу забыть нашего с ним разговора, потому что сказала ему слишком многое, потому что он использовал мою откровенность для спасения моей жизни, потому что он всегда помнил о нашем временном перемирии и вернул мне свой долг…
Одного лишь я не пойму: почему научившись убивать, я не использовала дар милорда против него самого, но в полной мере применила ко всем остальным, даже к себе самой?
Моя склонность к саморазрушению — мое проклятие, уничтожившее всю мою жизнь. Я стою на границе света и тьмы, и часть меня жаждет моего падения больше, чем этого желает сам милорд. Но милорд никогда не был на стороне света и потому не способен сравнивать. А я способна и знаю, что означает тьма и чем придется за нее заплатить. Вот почему мы так похожи и так не похожи одновременно.
Даже наша способность любить по-разному освещает наши души. Моя любовь разгоняет тьму. Любовь милорда — сама ночь и тьма. Милорд не умеет любить, не причиняя боли. Он не знает истинной любви — той, что дарует лишь сам Господь. Милорд думает, что знает, но не испытывает ее по-настоящему. Я же могу любить, и потому тьма не властна надо мною до конца. Я могу умереть ради любви, а милорд убивает ради нее.
Сейчас мои старые воспоминания лишь укрепляют мою уверенность в невозможности собственного выбора. Я не могу выбрать свет или тьму, ибо они обладают равными силами и не могут победить, несмотря на жесточайшую борьбу. Она определяет мою жизнь, и даже жизни тех, кого я приближаю к себе. Ее венцом становится боль, увлекающая меня за собой в бездну, где нет ничего, кроме забвения и смерти. И я разрушаю себя вместе с болью — моим вечным и последним спутником к самому концу грядущего дня. Я избавлюсь от нее, если бездна или смерть поглотят меня, но искушение жизнью, которую обещает милорд, так велико, что даже последние искорки света, живущие во мне, стремятся угаснуть или покинуть меня. Мое желание жизни сравнимо лишь с моим желанием избавиться от невыносимой боли, но я не знаю, что избавит меня от нее окончательно — моя смерть или другая жизнь, обещанная милордом.
Я стою на границе света и тьмы, и моя душа жаждет моего падения больше, чем этого желает сам милорд…
Несмотря на явное желание милорда уехать побыстрее, да и мое тоже, нам пришлось задержаться в гостях у сэра Гаа Рона еще на несколько дней. Милорду пришлось посетить небольшой город Доа Та, являвшийся центром торговой и политической жизни, для разрешения спора по поводу огромного земельного участка плодородной земли, принадлежавшего Элидии, то есть государству в лице милорда. Такие споры между частными землевладельцами и самим милордом были нередкими, ибо многие старые карты были утеряны во время войны, а новые создавались очень медленно.
Кроме того, в городе проходил судебный процесс по обвинению в совершении уголовного преступления одного из воинов милорда — по таким делам милорд являлся официальным судьей. И поскольку все прознали о том, что милорд в городе, ему пришлось одновременно рассматривать много прошений и еще больше жалоб, которые он тихо ненавидел, но скрывал свою ненависть даже от себя.
Я присутствовала при этом, в одних случаях изображая невидимую тень, в других — советника, помощника, секретаря, подставку для бумаг, правую руку и просто его невесту. Милорд действовал по той же схеме, что и принц Дэниэль, и у него это получалось очень хорошо…
Моя профессия в моем мире позволяла мне не только работать с бумагами, но и тесно общаться с людьми из различных слоев общества и даже различных культур. Искусство находить общий язык с людьми, понимать их, мгновенно вылавливать главное из очень большого объема информации было скорее благоприобретенным, чем врожденным, но в этом мире моя профессия давала мне преимущество. И я стала осознавать, что милорд доверяет моим суждениям…
Когда мы вернулись в его официальную резиденцию, он нанял для меня учителей, и время, проведенное с ними, было лучшим из всего периода моей учебы в школе, а затем и в университете. Мое отношение к школьным учителям моего мира было довольно прохладным, а перед окончанием школы так и вовсе неприязненным. Однако именно они преподали мне весьма важный жизненный урок — гордыня лишает человека разума, но боль его воскрешает.
Сбросив меня с пьедестала всеобщей учительской любви, они разбили вдребезги мой собственный мир, казавшийся мне идеальным. Переполнявшие меня обида и гнев, боль и разочарование привели к абсолютно логичному выводу — я никогда не была совершенной, а мои ощущения превосходства над другими людьми являются самообманом.
Я благодарна им за это, но я не простила их, ибо они взрастили во мне гордыню и обвинили в чем-то более худшем, чем простая человеческая глупость, причинив мне слишком сильную боль, лишив меня веры в собственные силы.
Я благодарна им за урок, но разрушение собственного мира было настолько болезненным, что убило во мне веру в учителей и их нравственное превосходство. При этом окрепшая гордыня никуда не исчезла, но со временем мне хватило разума обуздать ее огромнейшее влияние на свои поступки и решения.
Учителя, приглашенные милордом, были скорее практиками, нежели профессиональными знатоками теории, и мы легко нашли общий язык благодаря школьным знаниям, сохранившимся в моей голове. Мы учились друг у друга, и это был наиболее приемлемый способ обучения для меня после столь болезненного разочарования в учителях моего детства и юношества.
Какое-то время милорд продолжал обучать меня искусству боя, но затем моим учителем стал сэр Каас Ли. Я встречала милорда лишь во время ранних завтраков или поздних ужинов, а иногда он исчезал на несколько дней и даже недель. Я не помню сейчас, сколько прошло времени после его последнего исчезновения, но его возвращение я запомнила очень хорошо.
Милорд не приехал — его привезли в очень тяжелом состоянии. Вопреки природе людей этого мира, нетяжелые раны милорда по непонятным причинам воспалились и не желали затягиваться. Сэр Каас Ли довольно сбивчиво рассказал мне, что между ним и милордом состоялся всего лишь дружеский учебный бой — так, чтобы кости поразмять и освоить парочку новых приемов. Но в результате милорд был легко ранен, а к следующему утру рана воспалилась настолько, что милорд не смог выйти из палатки после ночного сна.
Сэр Каас Ли доставил милорда домой настолько быстро, насколько позволяло его состояние, и воин, посланный за сэром Раэном, уже въезжал вместе с ним в ворота, когда я, сэр Да Ахон и пара моих гвардейцев вернулись с вечерней прогулки. Застав небольшую суматоху во дворе, еще не зная о ранении милорда, я поняла, что он вернулся, но при виде доктора искренне забеспокоилась. Мы пересеклись с ним и пока шли в покои милорда, сэр Каас Ли поведал краткую историю учебного боя и ранения милорда. Он не просто чувствовал себя виноватым, он смотрел на доктора и на меня, как ребенок смотрит на взрослых, наделенных абсолютной силой, способной разрешить любую детскую проблему…
Сэр Раэн не возражал против моего присутствия, даже заставил переодеться и помочь ему. Он убрал повязку с раны милорда, располагавшейся на бедре, и даже я, не будучи врачом по образованию, поняла, что рана воспалилась и отекла.
Доктор почистил рану, зашил ее и снова перевязал. Милорд так и не открыл глаза, а доктор не смог привести его в сознание, как ни пытался.
— Отрабатывали удары в голень и не использовали доспехи? — Вопросительные интонации доктора в адрес сэра Каас Ли были явно неодобрительными, но я невольно посмотрела на Кааса, а он на меня.
Милорд редко надевал защитные доспехи во время учебных боев, можно сказать, почти никогда, и не было человека, который обладал бы влиянием на него и мог заставить надеть соответствующую экипировку. Сэр Каас Ли постоянно тренировался в паре с милордом, и, если он говорил, что это был обычный бой, то обвинять его было не в чем.
В любом случае сэр Раэн вскоре выпроводил нас из спальной комнаты и остался с милордом наедине, велев позвать дядюшку Кэнта — его левую руку.
Я вышла из замка и сразу же наткнулась на сэра Да Ахона, не пытавшегося скрыть своего нетерпения:
— Что с милордом? — Он не был огорчен и это было понятно.
Я вкратце обрисовала ему ситуацию, и мы устроились недалеко от центрального входа на сваленных возле конюшен бревнах, предназначенных для ее ремонта. И его следующий вопрос ударил меня силовой волной боли и беспокойства:
— Он умирает? — Два голоса прозвучали в моей голове одновременно и лишь один принадлежал сэру Да Ахону, а второй завладел моим разумом.
Горе и любовь были теми эмоциями, что сопровождали один из голосов, и он принадлежал не сэру Да Ахону. Последний что-то прочитал на моем лице и резко замолчал, и в моей голове остался только один голос:
— Помоги ему! — Это была не просьба и не приказ, а намного больше, и я подумала, что всегда ошибалась в том, что зло не умеет любить. Даже в кромешной тьме существует любовь, и тьма может плакать по собственным детям.