Кажется, Джи отнесся к этому с уважением.
— Дай мне час. Я поищу Афину.
— Она ничего?
— Ну, что ты. Афина — само совершенство. Дай мне часок.
Щелк.
Один час двадцать семь минут. Сильный стук в дверь. Все настолько вышло из-под контроля и так давно, что во мне не осталось места для страха. Мысль быть застреленным представлялась прекрасным выходом из этого кошмара. Я открыл дверь.
— Вот и я, Джейсон… Я Джи.
Джи протянул мне свою огромную руку, и я пожал ее. Он опустил свою, не сломав мне запястье и не вытащив меня рывком на лестничную площадку.
— Это Афина.
Я потерял дар речи. Она действительно была совершенством. По крайней мере, настолько близка к совершенству, насколько молоденькая девушка, которая слишком привлекательна сама по себе, может быть после ночи работы в клубе. Но она вовсе не выглядела усталой. Я подозреваю, что свою последнюю дозу Экстази она приняла недавно.
— Заходите, — пригласил я их обоих.
— Я заехал, чтобы убедиться, что здесь не будет никакого непонимания. Поэтому и потому, что Афина сейчас пока не может находиться за рулем.
Мы втроем садимся, и я рассказываю им о деле. Афине трудно держаться, и Джи провожает ее в ванную. Слышно, как что-то глубоко вдыхают, и когда они выходят, то Афина выглядит гораздо более сфокусированной. Она все поняла. Хотя нам не хватает времени обсудить детали, так как Диана, фотограф, стучит в дверь.
Диана — это типичная заботливая мамаша в будущем, которая ждет подходящего младшего финансового директора, который снял бы ей педикюр. Я представляю Афину в качестве своей подруги, а Джи как моего друга. Афина меня удивляет. Она в самом деле способна играть на сцене. Она протягивает Диане руку:
— Приятно познакомиться, Диана. Хорошо, что вы пришли.
Хотя Диана говорила вежливо со мной по телефону, она определенно не мой тип. Все идет не по задуманному мной плану, когда она принимается делать перестановки в моей комнате без спроса и снимает аккуратно повешенные шторы.
— Естественное освещение — лучше всего. Вот и ладно. Сначала снимемся здесь, а потом уже на заправочной станции. Да, им еще нужно несколько снимков вдвоем в постели.
Джейсон Галлавэй. Дневник одержимого Виагрой
— О’кей, — говорю я, нервно ведя Афину к кровати.
Я привстаю на локтях, а Афина кладет голову мне на колени. Я поражен. Она ведет себя как надо.
Диана смотрит так, будто мы из детского сада — сидим и отказываемся, что это мы нашалили во дворе.
— А вы, ребята, вот так и спите? Вы что, ложитесь полностью одетыми?
— Я сплю голый, Диана, но я не собираюсь раздеваться для этих фотографий.
— Ну, разденьтесь тогда до нижнего белья.
У Афины с этим нет проблем, и она начинает снимать с себя одежду. Она делает это так, будто стремится сбросить с себя слой или два. На это так интересно смотреть, но я не могу наслаждаться, ну, поскольку я это не планировал совсем.
— Я не ношу нижнего белья, — отвечаю я, поскольку действительно его не ношу.
— Ну так надень, — говорит Диана, не отрывая глаз от камеры, которую заряжает.
— У меня его нет. Зачем мне нижнее белье, если я его не ношу?
Теперь она отрывает глаза от камеры.
— То есть ты на самом деле не носишь нижнего белья? — Диане даже трудно представить себе это.
— Это вроде как сексуально, — говорит Афина, которая, будучи одета только в лифчик и трусики, играет с моими волосами самым отвлекающим образом.
Разрушитель Джи посмеивается, сидя в углу.
— А как насчет тренировочных? У тебя есть спортивный костюм?
Я подхожу к шкафу, достаю какие-то черные тренировочные штаны и направляюсь в ванную, чтобы надеть их. Там я полошу рот жидкостью для очистки рта и смотрюсь в зеркало. Я чувствую Момент. Вы знаете такие моменты? Моменты, когда вы находитесь в ванной, а в другой комнате сидит верзила-сутенер по имени Разрушитель Джи. В моей кровати лежит девушка по вызову, которой нет еще и двадцати, но она зарабатывает в месяц больше, чем я за год. На ней нет ничего, кроме искусственной улыбки, очень дорогого лифчика и трусиков. И еще нацистка-фотограф, подосланная каким-то итальянским журналом, который фактически еще не существует, но она уже здесь, чтобы снять все на пленку. Да. Один из тех моментов. Он не становится более странным. До тех пор, пока вы не оказываетесь опять в комнате, а фотограф не подбрасывает вам свою новую идею:
— Они хотят, чтобы вы положили что-нибудь в штаны, пусть кажется, что там, между ног, у вас действительно что-то происходит.
Джи стонет от смеха.
— Что это значит — пусть кажется, что там, между ног, у меня действительно что-то происходит? У меня там многое что происходит.
— А я хочу посмотреть, — говорит Афина.
Я благодарен ей за такое отношение, но предполагается, что она моя давняя подруга, а не какая-то любопытная новенькая. Я стреляю в нее взглядом. Она молча произносит «ой» своими чудесными губками и улыбается так, — очевидно, что это она выучила хорошо, — чтобы быть прощенной любым, имеющим член, независимо от того, насколько серьезной была ее вина.
— Нет, так неправильно, — набрасывается Диана, пытаясь вынуть ее ногу у нее же изо рта и отодвинуть мою от ее задницы. — Я имею в виду, что они хотят, чтобы это было бы просто смешно. Типа абсурдно. Экстравагантно. Ну, в общем, что-то…
Она протягивает мне свою пластиковую бутылку из-под сока. Она около двадцати пяти сантиметров в длину и, наверно, шесть в ширину.
— Вы хотите, чтобы я засунул это в штаны?
— Это было бы здорово. Давай, ну. Будет смешно.
Я делаю это. Афина бросает взгляд украдкой. Я вожусь в штанах. Оказывается трудно, глядя на это с достаточной степенью иронии, сделать так, чтобы бутылка торчала прямо.
Как только Диана начинает снимать, Афина, очевидно имеющая достаточно опыта перед камерами, начинает принимать соблазнительные позы, переходя с места на место. Самое небольшое движение — и бутылка из-под сока неожиданно падает, как будто моя мнимая эрекция исчезает, повинуясь незаметному ленивому жесту какого-то волшебника. Каждый раз, когда это происходит, Разрушитель Джи смеется сильнее прежнего, пока он, в буквальном смысле, не начинает рыдать. Он разжег мой бонг, но я не обращаю на это внимания, поскольку каждый раз, когда бутылка от сока падает, Афина быстро подхватывает ее, в процессе манипулируя другими вещами. И очень скоро эта бутылка уже находится (смею ли я сказать это? Да, а почему бы и нет…) в условиях несгибаемой конкуренции.
Диана щелкает вовсю. Наверно, два-три снимка в секунду. Афина постепенно становится более расслабленной и погруженной в процесс. Бутылка продолжает падать, и возиться в штанах приходится все больше. Джи — весь в дыму, как дымоход в Негриле[135].
И я взрываюсь.
— О’кей, стоп! Хватит. К фигам собачьим.
Я залезаю в штаны, выхватываю оттуда бутылку и откидываю ее в сторону.
— Больше никаких снимков. Мы закончили.
Афина смотрит на меня, как бы говоря: «Что я такого сделала?» Я наклоняюсь и целую ее в щеку.
— Не в тебе дело… Это все слишком странно.
Она улыбается. Я поворачиваюсь к Диане:
— Диана, вам пора идти. Все происходит не так, как я думал. Такой театр не по мне.
Она смотрит на меня взглядом, лишенным злости, таким, каким смотрят на непрофессионалов.
— Извините, Диана, но засовывать бутылку из-под сока мне в штаны — это не то, что, по моему предположению, должно было быть. Мы закончили.
Она готовится выдвинуть свои аргументы, но со своего места с шумом встает Джи и произносит:
— Пора идти, Диана.
И это почти самая крутая фраза из всех, которые я слышал вообще.
Она пакует свои фотопринадлежности и уходит через несколько минут. Она не прощается. Ну и я тоже.
Я отдаю Джи тысячу пятьсот пятьдесят долларов — остаток от аванса, полученного от Паоло.
Этому много причин, не все из которых ясны мне сейчас. Частично потому, чтобы он не забрал деньги у Селесты, частично для того, чтобы он не надрал мне задницу здесь и сейчас, частично потому, что его уволили из-за меня с прежней работы, частично потому, что он еще не надрал мне задницу и фактически вел себя очень круто, и частично потому, что, ну, Афина не выказала никакого желания уйти, хотя съемка уже закончена. Она еще там, в кровати, в нижнем белье. И, кажется, она действительно предпочла бы не вставать и не одеваться.
Джи жмет мне руку.
— Позвони, если она захочет, чтобы я забрал ее. — И уходит.
Я звоню Паоло и сообщаю, что наш договор расторгнут. Он огорчен и разочарован. Но мне все равно.
— Просто позвоните во Флоренцию и скажите, что я передумал. Аннулируйте мой чек и заставьте возместить ваш.
Я принимаю две таблетки Валиума, Афина — семь.
Я люблю Валиум. Но последнее время для меня было бы лучше, чтобы у него не было таких сильных амнестических свойств: я действительно хочу запомнить каждую деталь тех трех дней и ночей, когда мы были вместе. Но я помню достаточно, чтобы непроизвольно улыбаться каждый раз, когда я думаю о ней.
Но без этого Валиума, в жестоком свете трезвости, я бы, возможно, сильно волновался каждый раз, когда посреди ночи сигналил ее пейджер и она уходила на час или два, натянув на себя что-то облегающее, а потом возвращалась и пересчитывала деньги у меня на постели. Меня одолевал опасный соблазн обнять и прижать ее к себе, сказав, что она лучше этого и что она может остаться со мной, и я буду заботиться о ней, и, о черт, у меня — чувства, и Джи поймет, я думаю…
Но затем моя жизнь станет просто еще одной песней Стинга, ну а на черта мне это… У меня достаточно головной боли, чтобы не добавлять в своем ежедневнике в графе «Что. сделать» фразу: «Работать сверхурочно и тратить мешки денег, которых у меня нет, а также расходовать энергию в масштабах Геракла, чтобы удерживать девушку с дорогими привычками от измен тебе».
Порой мне приходится видеть Афину на обложке местной газеты для взрослых. Рефлексы подсказывают мне взять экземпляр, просто для потомства, чтобы отложить его куда-нибудь на пятьдесят лет и показывать внукам: А эта… эта девушка могла бы быть вашей бабушкой». Но я сразу же слышу Стинга, плачущего по Роксане, и думаю: ну его к черту! Поскольку кому нужны напоминания, а?