ТАНЦУЮЩИЙ В ТЕМНОТЕ
Его имя появляется на моем определителе входящих звонков как Антихрист.
— Ммм-алло?
— Что это означает, что ты не выйдешь больше из дома?
— Это в действительности очень простая концепция.
— Но ты должен выходить из дома. Каким еще, черт возьми, образом ты будешь собирать материал для своих рассказов?
— А я и не собираюсь. Я просто буду писать. Ведь я не репортер.
— Ну да, конечно, но, черт, послушай, мне кажется, что ты слегка впадаешь в крайности.
— Нет, дружок, я вполне нормален. Это все, что Вне… Это и есть крайность.
— Кому-то следует побольше курить марихуану.
— Не-а. Тупит лезвие.
— Действительно, — шепчет он как раз перед тем, как я слышу, что он щелкает своей говорящей о многом зажигалкой, а затем раздается теперь уже знакомый булькающий звук. В конце концов он затягивается.
— И что, тебя заставили засунуть в штаны бутылку из-под сока?
— Ты можешь поверить? Мудаки.
— Но девушка-то все же досталась тебе.
— За кругленькую сумму.
— Не ври. Это были чаевые сутенера.
— Пусть так. Что ты хочешь?
— Еще один рассказ.
— Я не выхожу из дома.
— А тебе и не нужно.
— О?
— Нет. Сиди прямо там и печатай.
— На какую-то конкретную тему?
— Смешно, что ты спросил.
— Ничего хорошего из этого не выйдет. Что?
— А у меня есть кое-какие твои фотографии…..
— С этой гребаной бутылкой из-под сока?
Я так тебя засужу…
— Нет. Не эти фотографии. Другие. Ты извиваешься по клубной сцене, без рубашки, в синтетических штанах…..
— Ах, черт. Где ты их взял?
— Источники. Так что… я просто знаю, что здесь есть история.
— Много историй, но ни одного рассказа, который мне хотелось бы написать.
— Три тысячи слов, в любое время в течение следующих двух недель. Четыреста баков. Можешь взять их когда захочешь. Или я пошлю их тебе, так как ты больше не выходишь из дома.
— Пятьсот, если будешь использовать фотографии.
— Договорились.
— Чтоб ты сдох.
— До скорой встречи.
Нет, я не занимался бондажем, но да, танцором в бондаж-клубе действительно был. Ну а теперь, по-видимому, мне придется об этом написать. Но только после того, как мне заплатят. Я дотащился до этого ужасного офиса, забрал свои деньги (Антихрист больше не утруждал себя обещаниями больших гонораров в будущем. Ему это больше было не нужно. Он понял, что я буду писать для него рассказы и за скудную плату), и я написал рассказ.
А именно, черт его побери:
Мистер Твистер
Однажды одиноким вечером в Сан-Франциско я забрел в ночной клуб, специализировавшийся по бондажу, с желанием послушать хорошую музыку, а вышел оттуда, получив работу танцора. Мое сошествие в странный мир фетиша дает пищу для многих серьезных научных выводов в психоантропологии, в части изучения состояния человека.
А именно:
•В темноте все выглядят лучше.
•Присутствие на сцене делает вас привлекательным, даже если вы лишены этого качества.
•Женщины очень-очень отличаются от мужчин.
•Существует категория слишком возбужденных людей, гуляющих на свободе в нашем обществе.
Это была темная и ветреная ночь. Без преувеличения. Я был, как обычно, совершенно на мели. Я знал кое-кого из швейцаров «Трокадеро Трансфер» в Сан-Франциско, которые и рассказали, что музыка, которую играют там по средам ночью, совершенно отвечает моим вкусам и что с того, что это бондаж-клуб: там были очень симпатичные девушки со сложными прическами и в плотно прилегающей одежде из синтетики. И я мог попасть туда бесплатно. Бесплатно — это хорошо. Итак, я пошел в ночь, которой суждено было изменить мою жизнь навсегда (сигнал к началу драматической музыки).
Мое первое впечатление от клуба: полно дыма, лазеры и факелы. Ограждение из цепей окружает танцевальную площадку. Справа вижу девушку, раздетую до пояса и обнимающую фигуру плачущего ангела. Она позирует парню с вызывающе грязными волосами, который фотографирует ее. Затем она невозмутимо одевается снова, и оба направляются на танцевальную площадку.
Очень изящная девушка неуверенно проходит в бар мимо меня. Она одна и старается выглядеть так, будто ей здесь так хорошо, как никогда в жизни не было, хотя очевидно, что это не так. Мне жалко ее, ну, типа того. Поэтому я пытаюсь завязать с ней разговор, спросив, как ее зовут. Это сразу же становится гораздо сложнее, чем в действительности должно было быть. Она не здорово говорит по-английски. После продолжительной словесной перепалки и криков друг на друга, перекрывающих то, что кажется уже наивысшим уровнем шума, установлено до определенной степени ясности, что ее зовут Иви, что она из Германии, из Гамбурга, и учится здесь по программе обмена студентами. Я стараюсь быстрее завершить диалог. Но она на ощупь почувствовала, что я хороший парень, и хочет поговорить еще. Наше общение — не приходится и говорить об этом — весьма проблематично.
— И как долго ты уже в Америке? — кричу я.
— Што ты каваришь?
— Как долго ты уже в Америке?
Только Бог знает, что она ответила, но я киваю, поощряя ее, как будто слышу и понимаю. Она начинает говорить о чем-то, и кажется, что ей нравится то, о чем она говорит, поскольку она кивает и восторженно улыбается. По правде сказать, мне не слышно ни слова из ее болтовни. Но каждые несколько секунд я киваю и смеюсь в ответ на ее смех. Должно быть, наш разговор доставляет ей массу удовольствия.
Быстро выпиты три крепких коктейля, я направляюсь в главный зал и хожу по периметру танцевальной площадки. Здесь очень темно, как в буквальном смысле, так и в смысле цвета одежды. Волосы у всех кажутся темно-синими или нескольких других оттенков, не встречающихся в природе. Полно поддельных бюстов, особенно у женщин. Все одеты в кожу, кружева или синтетику. И никто не умеет танцевать. То есть не совсем. Некоторые знают несколько шагов, но ни у кого, вероятно, нет подлинного чувства ритма.
Танцевальная площадка, если можно так сказать, окружена подиумом, на котором танцуют представители высшего общества — те люди, которые никогда не платят за билеты, но которым диджей звонит каждую неделю, чтобы убедиться, что они придут и так далее и тому подобное.
Они не столько танцуют, сколько исступленно извиваются. Четыре девушки и один мужчина. Их соответствующие танцевальные способности (по моему откровенно субъективному мнению) варьируются от хороших до, прямо сказать, дерьмовых. Мы говорим, что у них не только нет никакого чувства ритма, который мог бы быть компенсирован действительно отличным внешним видом, но у них еще и полное отсутствие стиля.
Я быстро решаю, что всем будет лучше, если я вскочу на сцену и покажу, как нужно это делать.
Я уже там, а спустя четыре секунды кто-то хватает меня за четырнадцатидырочные «Док Мартенс»[136].
Оказалось, что это очень привлекательная мулатка, вся в татуировках, в сшитой из синтетического материала прилегающей одежде медсестры (между прочим, о-го-го!), которой, кажется, до лампочки мои усилия. Губы у нее движутся, но, учитывая вагнеровскую силу звучания музыки, смотреть на нее — все равно что смотреть мягкое порно с выключенным звуком.
Но она продолжает тянуть за мой ботинок так, будто это ее работа, что (как я скоро узнаю) так и есть. Я наклоняюсь, чтобы услышать, что она хочет мне сказать, и различаю, что она выкрикивает фразу, которую я (хотя еще и не знаю этого) буду произносить сам буквально сотни раз в течение последующих двух лет:
— Вам нельзя здесь находиться, здесь могут быть только танцоры!
— А какого черта, ты думаешь, я делаю здесь? — спросил я ее, но, конечно, гораздо мягче.
— Нет! — кричит она мне в ответ. — Это для клубных танцоров, которые здесь работают.
То есть ты хочешь сказать, что этим — этим позерам платят? Мне не хочется этому верить. Опять же, памятуя о выпитых коктейлях, вовсе неудивительно, что я, обычно такой застенчивый парень, который еще не разу не осмелился даже пригласить девушку на танец, прокричал ей в ответ почти со значительностью Папы Римского:
— Почему бы нам не считать это прослушиванием?
Она выглядит раздосадованной. Потом окидывает меня взглядом сверху донизу и уже немного менее раздраженно говорит:
— Ладно, но только одну песню.
Ха. У меня победное чувство, хотя и ненадолго. Последующие несколько минут я танцую, как пироманьяк на костре. Ясно, что прослушивание прошло успешно.
— Я Колетт, — представилась она. — Руковожу танцорами. Найди меня в баре через час, и поговорим.
Итак, через час я встречаюсь с Колетт и ее прекрасной свитой в баре. Она, что и следовало ожидать, окружена обожателями обоих полов, и не только потому, что она привлекательна, а потому, что она начальство. У нее статус на клубной сцене, а на клубной сцене статус очень важен. Она видит меня и улыбается.
— Извини, что сначала была так невежлива с тобой — я не знала, что ты ищешь работу.
И я не знал тоже.
— Ну, вот какое предложение, — говорит она. — Я ставлю тебя в график. Ты выступаешь через каждую неделю, семьдесят пять долларов за ночь. Вдобавок получишь еще кипу талонов на выпивку. Можешь пользоваться сам, а можешь отдать друзьям. Все равно. О да, к тому же у тебя есть возможность записать в список приглашенных двух человек каждую неделю.
— Сильно, блин.
Глоток. В эту вторую ночь я еду в клуб со смешанными чувствами. С одной стороны, я неплохо поел. Я — официально крутой.
С другой стороны, у меня договорные обязательства выйти перед двумя сотнями человек в облегающей тело синтетической одежде и трясти задницей, как дикарь (помимо всего прочего). Хотя многие проделывают куда более сумасшедшие штуки ради того, чтобы заработать на жизнь, для меня такое внове.