Колетт знакомит меня с девушками. Все они красавицы. Одеваясь, она рассказывает, где сегодня ночью нас разместит. Я должен быть на главной сцене. Еще глоток. К 10.30 вечера мы все расставлены по местам и начинаем вертеть своими попами. Это действительно очень странно — оказаться на сцене бондаж-клуба без рубашки в свете красного фонаря, будучи окруженным толпой пресыщенных, циничных завсегдатаев, как бы вопрошающих: «Ну, что там дальше?», и знать, что если сейчас прекратишь крутить задницей, то произойдет что-то нехорошее.
Итак, звучит вторая песня, и я начинаю вращать задом, приковывая к себе внимание пары сотен человек, стоящих передо мной. И сорок пять секунд я на вершине славы.
Антропологическое наблюдение № 1. Отрывки бондажных сцен мелькают на нескольких мониторах по всему клубу. Некоторое время спустя я расслабляюсь достаточно, чтобы замечать их со сцены.
Удивительно. Там непосредственно сексом не занимаются. Просто толпа, одетая в нечто кошмарное, в противогазах, шлепает друг друга и туго перетягивает один другому гениталии до такой степени, пока они не пойдут всеми цветами радуги. Но никакого секса.
Время летит. В час ночи приходит Колетт и говорит, что я поработал на славу, вручает мне конверт, полный денег, и просит меня, если смогу, прийти на следующей неделе: она собирается уволить другого танцора.
Я соглашаюсь. И иду с тремя девушками в пахнущую потом голых людей раздевалку. Обтершись полотенцем и переодевшись, я спускаюсь вниз как раз к печальному объявлению диджея, которое звучит так: «Если вы здесь не работаете или не спите с тем, кто здесь работает, то покиньте помещение прямо сейчас». Я остаюсь просто потому, что имею на это право. И тут же замечаю, что у бара происходит маленькая стычка. Это Иви. Она спорит с одним из вышибал, усиленно указывая на меня. Вышибала поворачивается ко мне и спрашивает:
— Она спит с тобой?
Я в затруднительном положении.
— Конечно, — говорю я. — Почему нет.
Эта ночь была первой из многих, в которые я здорово разочаровывал девушку, которая считала, что оттого, что я выступаю на сцене бондаж-клуба, я, во-первых, что-то вроде порнозвезды, во-вторых, имею невообразимый набор садистских пыточных инструментов и секс-игрушек и/или, в-третьих, холост и доступен.
Скучная правда заключается в том, что я никогда не участвовал в порно. Я вовсе не склонен к бондажу и нахожу склонных к этому несколько странными. Не поймите меня неверно. Как и всем, мне нравится, когда любимая девушка надевает на меня наручники. Но только иногда. А хлысты, цепи и кожаные маски с молнией на месте рта — это немножко слишком для меня.
В то же время, когда я занимал должность танцора, у меня была подружка, которой я был очень верен.
Персональное наблюдение: гетеросексуальный танцор-мужчина не получает такого количества предложений для, что называется, нормального секса, как кому-то может показаться. Танцовщицы, с кем мне приходилось работать, напротив, должны были иметь при себе вышибалу, поскольку, без всякого сомнения, какой-нибудь перебравший придурок все равно либо привяжется с каким-нибудь грязным предложением, либо попытается за что-нибудь схватить, и так далее. И никак не наоборот. Когда мужики подваливают к танцовщицам и всё (в натуре) выкладывают, то девушки просто смотрят.
Ко мне ни разу никто из девушек не подошел и ничего не предложил. Они только смотрели. Порой я замечал девушку приблизительно в десяти метрах от себя, перегнувшуюся через барьер и часами смотревшую на меня в упор. Но никто из них никогда не подходил. Иногда кое-кто из них, под кайфом, подбегали и неестественно смотрели на меня. Но если я реагировал на это взглядом или улыбкой, то они тут же хихикали и убегали. За годы работы ко мне несколько раз подкатывали мужчины, которые хотели от меня, скажем, такого разносола, как участия в гомосексуальной холостяцкой вечеринке, чтобы понаблюдать, как я занимаюсь сексом с их женами, которые, между прочим, если бы они там присутствовали, держались бы подальше и всячески отмахивались бы от меня в тот момент, когда на них указывали мужья.
Ни одно из подобных предложений принято не было.
Ну а в те ночи, когда девушка, без моего приглашения, цеплялась за меня в основном просто потому, что не за кого больше было зацепиться, и некуда было ехать, и не на чем было добраться, даже если было куда ехать, то тогда я по-христиански, конечно, мог принять одну или двух заблудших овечек. Или трех. Иви как раз подпадала под такой случай.
Она жила у меня в квартире три дня и была, по-моему, приятно удивлена, поняв, что я очень хороший, приятный парень с университетским дипломом, у которого просто необычная работа. Другие не были такими понятливыми.
Я понимаю, что говорить о том, что вы пошли в бондаж-клуб ради хорошей музыки, сродни попытке убедить кого-то, что вы подписались на «Хастлер» из-за проникновенных статей. Но в моем случае это было так. И все же я невольно оказываюсь все больше и больше погруженным в обстановку бондажа.
Район Залива — это место бурно развивающегося и неожиданно обширного бондаж/фетиш/садомазо-сообщества. В любую ночь недели какой-нибудь Джо Мазохист найдет для себя два-три хорошо организованных мероприятия. И в качестве неких послов были танцоры, с которыми я работал, которые вместе со мной ходили на эти мероприятия, раздавали там брошюры и заигрывали с людьми, стараясь продвигать новый для клуба бизнес. Как я уже говорил, с самого начала я не имел к бондажу никакого отношения. А после какого-то знакомства с этим я стал еще дальше от него.
Настоящие бондаж-клубы (в отличие от ночного клуба с ориентацией на бондаж, в котором я танцевал, находившегося в центре и весьма посещаемого) в действительности похожи на дома с привидениями. Представьте себе сцену с Хромым в «Криминальном чтиве»[137] вместе с подвалом Джейма Гамба в «Молчании ягнят»[138], и вы правильно поймете, что это. Каждый из тех, в которых я побывал, был похож на темную пещеру. Холодная, лишенная эмоций музыка техно гремит из невидимых источников по всем комнатам. Вдобавок к отсутствию настоящего света есть еще и фактор смены пола. Большинство мужчин перед вамп — мужчины, но многие женщины, которых вы видите, — тоже мужчины. И есть существа, просто не попадающие ни под какую категорию. Сногсшибательные супермодели, ростом далеко за два метра на своих каблуках, с голосами на добрую октаву ниже моего; неземное оно, к которому не применим даже термин «гермафродит». Есть здесь также и типы с долгой уголовной историей, с небрежными сине-черными тюремными татуировками, которые, очевидно, перестали принимать лекарства, специально выдававшиеся им прежде, и теперь вот они здесь, ужасно одетые и ищущие любовь или что-то на нее похожее.
Я впервые попал на подобное сборище с симпатичной танцовщицей, называвшей себя Зу. По дороге туда в такси я внимательно просмотрел рекламную брошюрку мероприятия. Она вызвала во мне желание вернуться домой и укрыться одеялом с головой. «Туго затянутый ад! Сучки задыхаются, давятся и просят пощады у наших хозяев. Ждем вас на втором этаже, подвальные ублюдки! Хозяйки, щелкающие хлыстом. Они ездят на не заслуживающих прощения хлюпиках, бьют их рукояткой хлыста и всячески унижают! Жалкие стоны этих ничтожеств вызывают только презрение и желание усилить наказание! Твари, подчиняйтесь! Мужчины и женщины в одежде противоположного пола, покорные мужчины, женщины-доминанты, любящие одеваться в кожу и бить по задницам. Женщины с ампутированными конечностями».
— С ампутированными конечностями? — Я не удержался и произнес это вслух в такси.
Зу просто рассмеялась в ответ:
— Да они просто отпад.
Чудненько.
Мы оба полностью в коже и синтетике, она наряжена, будто школьница из ада, в сапоги из лакированной кожи до бедра, поднимающиеся под юбку из шотландки, прозрачный верх и собачий ошейник с пристегнутым поводком, за который мне придется ее водить.
Снаружи это место выглядело бы совсем как какой-нибудь склад в индустриальном районе на окраине, если бы не два верзилы, одетые в кожу, у дверей. Изнутри просачивался тусклый свет, горящий чуть сильнее уличных фонарей. Мы заходим в импровизированное фойе, в котором полно стимулирующих, по замыслу устроителей, надписей и обещаний того, что нас ожидает (в действительности получилось именно так, как было написано). Больше всего бросается в глаза надпись: «Нет боли — нет удовольствия», которая заставляет по крайней мере одного человека (а именно меня) задаться вопросом:
— А какого черта мы сюда премся?
Мы заходим и обязаны подписать документ, ограничивающий наши права. Это обязательно для всех. Возможно, это самый необычный документ, который я когда-нибудь подписывал. Подписав эту бумагу, мы с Зуберем на себя обязательства:
• Не заниматься сексом без презервативов друг с другом или с кем-нибудь еще, кого мы встретим здесь этой ночью (для этой цели в клубе повсюду расставлены корзины с презервативами, смазкой, перчатками, сарановой пленкой[139], спиртом — стерилизующим, а не для питья — и большим количеством воды).
•Не прикасаться к тем, кто не хочет, чтобы к ним прикасались, и вообще уважать пространство и границы каждого.
•Не использовать секс как средство добычи денег, наркотиков или чего-нибудь другого.
И вот мы в клубе.
В одной комнате люди записываются сами или записывают того (тех), кого привели с собой для участия в аукционе на лучшее предложение, на анализы на СПИД.
Следующее помещение — это тренажерный зал с тремя тренажерами с наборными весами и различными нацистского вида штучками, похожими на «Наутилус». Это место очень популярно среди более нормальной части вечернего народонаселения. Там несколько обычно одетых стриптизерок, которые, кажется, закончили работу, со своими дружками диджеями/вышибалами.