емя оставаться без крова, а хозяин квартиры ежечасно кратко напоминал мне, стуча в дверь и приговаривая: «Пора платить, мать твою!»
После того как я дочитал контракт до конца, мне стало еще хуже. Я согласился на работу вслепую по одной причине: мне были нужны деньги. Они согласились принять меня вслепую по другой причине — первая колонка нужна была им к завтрашнему утру.
Сам Господь лично показал мне средний палец, а небеса злобно хихикали. Даже и говорить было не о чем, что я смогу написать это в обычной для меня манере. В моей обычной манере получилась бы следующая колонка: «Того-то и того-то видели с тем-то и тем-то, и что из этого? На фиг Голливуд!» Но я не думаю, чтобы они хотели получить такую колонку. Это будет, пожалуй, потруднее, чем писать порно. Возможно, мне придется принять личину гомосексуалиста. Заслушиваться «Пет Шоп Бойз» и «Аббой», надеть трусики, которые какая-то стриптизерка оставила у меня в квартире, и надеяться на лучшее.
Я не перевариваю ни сплетни, ни Голливуд. А сочетание их вместе — это намного больше, чем я могу выдержать в трезвом состоянии. На пути к бару я остановился у газетного киоска и взял пять или шесть привычно подозреваемых или, скорее, главных обидчиков: «Инквайрер», «Глоуб», «Стар» и иже с ними. Единственное, что это темное новое задание имело общего с тем, что я делал до сих пор, так это то, что у меня не было никакого понятия, как его делать. Я подумал, что эти газеты сойдут за учебники срочного курса по написанию голливудских сплетен.
Я украдкой положил эти таблоиды на прилавок — так нормальные люди покупают порно. Они должны заботиться о своей репутации, этого же хочу и я. Конечно же, девушка за прилавком выбирает этот очевидно деликатный момент, чтобы подшутить надо мной.
— Не можешь набрать, чтобы хватило, да? — спрашивает она, выразительно улыбаясь.
Защищаясь, я гогочу в ответ, перебарщивая в своей бессловесной попытке донести до нее всю глупость и невероятность ее предположения. Для меня это такой неловкий момент, когда, несмотря на то, что я говорю правду, я ощущаю, что мое объяснение — неуклюжая ложь.
— Ха-ха-ха… нет, я писатель. Меня только что наняли, чтобы вести колонку сплетен в девичьем журнале, а я даже азов этого не знаю, а они хотят это завтра, поэтому… хе… хе… хе…..
Теперь она смотрит на меня со смущенным упреком, как бы говоря: «Дурачок, все в порядке, будь тем, кем тебе нравится… Это Сан-Франциско». Или что-то в этом роде.
Я борюсь с желанием объяснить больше, закопаться в оборону поглубже и выбрасываю почти тридцать долларов за подборку лжи.
Взаимодействие в баре организуется не намного лучше.
— Это — куча навоза, — рычит старик в пяти стульях от меня.
Я выглядываю из-под своей газеты «Глоуб». Он вновь формулирует и акцентирует свое мнение.
— Навоз! — рычит он снова, на этот раз стуча по стойке бара, вызывая тем самым волны в своем стакане.
Человек, очевидно являющийся другом господина Навоза, который сидит, положив голову лицом вниз на скрещенные на стойке руки, пробуждается от стука и медленно поднимает голову. Вместе эти два старика здорово напоминают Статлера и Уолдорфа — марионеток, изображавших двух скрюченных старичков, которые сидели на балконе и сопровождали язвительными замечаниями и насмешками все происходящее на сцене «Маппет шоу».
— А чё за навоз-з? — невнятно говорит его Друг.
— Эти… газетные сплетни, — говорит господин Навоз, осуждающе указывая на мои таблоиды и меня самого. Глаза его друга сужаются, когда он пытается сфокусировать их сквозь полдень выпитого пива. Озадаченный и раздраженный, он медленно опускает голову обратно на руки.
Господин Навоз смотрит на меня так, как будто хочет объяснений. Я пожимаю плечами:
— Мне к завтрашнему дню нужно написать колонку сплетен, а я совершенно не знаю, как это сделать. Я и не хочу это делать, но нужно. Мне нужны деньги.
Он пристально смотрит на меня, медленно процеживая мои слова. Затем вздыхает и качает головой:
— Вот что я тебе скажу…..
О, черт. Он встает со своего стула.
— Эти… штуки… это просто конский навоз… — бормочет он и медленно, запинаясь, идет ко мне.
Я глубоко вздыхаю сам. Черт.
— Я тебе щас такую сплеть наплету.
— О?
— Даааааа… — Его рука на моем плече, а изо рта пахнет так, как будто это мешок с сотней задниц. Я уже готов сломать ему руку, когда он снова продолжил: — Я был знаменииитый… — Он останавливается, очевидно потеряв мысль.
Но теперь мне нужно, чтобы он продолжал. Я заинтригован.
— … - Можно сказать, что это — на конце его пьяного языка. Я почти приник к нему и к его резкому дыханию, на случай если он все же прошепчет ответ.
— …АКТЕР! — рычит он, вынуждая меня подпрыгнуть и снова разбудив своего собутыльника. — Я был знаменитым актером в… — И он уплывает снова.
Или, возможно, он сильно заикается. Я слышал, что многие актеры заикаются в подлинной жизни, но когда они выходят на сцену, то этот недостаток речи пропадает, что является серьезной причиной того, что они продолжают играть.
— …ГОЛЛИВУД! Я был ист-вет-ным актером в Голливуде. А потом один из этих проклятых журналов напечатал плохие истории. …ЛОЖЬ! И всеее… конец карьере. Никаких ролей.
Он принялся пить мое пиво. В обычной обстановке это был бы серьезный проступок, особенно если он сопровождался прикосновением к моему плечу. Но сейчас, видимо, ему пиво нужно больше, чем мне. А мне оно нужно очень.
— Как вас зовут? Что я мог слышать о вас? — Я думаю, пока он пьет мое пиво, наименьшее, что он может сделать, так это ответить на вопрос или два.
— Меня зовут…
Еще одна длинная пауза. Он действительно в раздумье… сейчас, должно быть, как раз самое время, чтобы ему глотнуть пива, но он этого не делает.
Я быстро решаю подтянуть пиво к себе и глотнуть его самому, но его предыдущий глоток был очень большой, и немного содержимого стакана выплеснулось на его запущенные усы, а затем вернулось в стакан. В стакане вроде ничего не плавало, но нельзя быть слишком уверенным.
— ПЭТ БУН! Я Пэт Бун[155].
Последний раз я видел Пэта Буна двадцать лет назад. Либо он старел экспоненциально и полностью исчез в аду, либо господи Навоз был полон дерьма. Я склонялся к последнему, когда он схватил таблоид, лежавший наверху пачки газет, и стал тыкать своим пожелтевшим, закопченным пальцем в фотографию Брэда Питта[156] на передней полосе:
— Ты вишь этого парня… Как его зовут?
— Брэд Питт?
— Да, это… этот Брэээд Пиит. Ты хошь сплетню о нем?
— Конечно, — ответил я, улыбаясь.
Как только Пэт Бун докончил мое пиво, я нацелился на последнюю страницу одного из таблоидов, готовый исписать поля сплетнями.
— Я ТРАХНУЛ ЕГО В ЗАДНИЦУ!
— Действительно? — спросил я, стараясь не грохнуться со стула от смеха.
— Прямо в задницу… пуп.
Я пытался что-то нацарапать на полях, когда господин Бун перевернул страницу. Я еще не закончил с первой темой, как он уже сбросил вторую бомбу, которая должна была потрясти Голливуд.
— Я трахал и его задницу, — сказал господин Бун, показывая на другую фотографию, на этот раз более спокойно, как бы вспоминая об утерянной любви.
— Вы занимались сексом с Гэри Колманом?[157]
— О да… хороший мальчик. Очень хрший… мальчик.
Кувшин пива после. У меня достаточно скандального, чтобы потрясти этот Город из мишуры[158] до основания. Эксклюзивное интервью с Пэтом Буном, данное им один на один в беспомощном состоянии — совершенно пьяным — в городе Сан-Франциско… в котором он признается, что занимался сексом с двадцатью тремя известными в Голливуде лицами.
Я отправился домой и записал все это, добавив немного об Эминеме[159] — о том, что он, мол, полностью лишен таланта, а его голос имеет такое же отношение к музыке, как шлифовальный ленточный станок к соскам грудей. И отослал.
На следующее утро телефон зазвонил в 8.30 утра.
— Мы не можем это напечатать!
— Мммм?
— Мы не можем это напечатать, на нас подадут в суд.
— А почему нет?
— Ну, давайте посмотрим… клевета, опорочивание личности, диффамация — и это только на первое.
— Это — сплетни.
— Да, я понимаю, что это — сплетни, но мы не можем сказать людям, что Пэт Бун имел Гэри Колмана.
— Но он сказал мне, что так и есть.
— Пэт Бун?
— Да.
— Тот самый Пэт Бун?
— Ну а я-то откуда знаю? Я даже не знаю, был ли он хоть каким-то Пэтом Буном. Я не спрашивал у него удостоверения личности… Это — сплетни.
— Мы не можем это сделать. Все, что мы можем, так это только кусочек в конце, про Эминема. Можете добавить еще сотню слов? И мы печатаем.
— Конечно, мне нужно пару минут.
Я ничего не знаю об Эминеме. Я не слышал ни одной его песни. Я слышал его по радио, и от его голоса мне захотелось что-то разбить. Помимо этого, у меня ничего не было. А так как определение сплетни только что поменялось, то я не мог сказать ничего до тех пор, пока не обратился бы к надежным, подходящим для цитирования источникам и прочей чепухе. Поэтому я написал обвинительный акт против рэпа в целом и как, хотя рэп ничего уже не стоил, наверно, с 1992 года, он был постоянно в туалете с Эминемом, речь о котором идет сейчас.
Возможно, я упомянул Ваниллу Айса[160]. Возможно, я упомянул Сноу[161].
Не помню. Мне негде сейчас посмотреть, поскольку в дополнение к тому, что журнал был наводнен сердитыми письмами и угрозами бойкота, лично я получил по электронной почте около сотни писем, в одном из которых было выражено полное согласие со мной, в пяти мне угрожали смертью (!), а в одном был вирус, съевший мой жесткий диск на следующей неделе.