Но в то же время более здравомыслящая моя часть — это та, которой придется отвечать по телефону, когда раздастся Звонок от моих родителей (а о том, что это произойдет, вы можете биться об заклад даже на собственную задницу) через несколько секунд после или, что еще хуже, возможно, во время трансляции этого раздела с требованием объяснений происходящего. Они будут говорить: «Позор! Позор тебе даже за то, что ты только мог подумать о выступлении перед аудиторией миллионов вполне нормальных телезрителей и их впитывающих все без разбора отпрысков и разглагольствовал о своем мерзком пенисе.
А наркотики? Не забывай о наркотиках! Ах ты, негодник.
Продолжаю ходить кругами. Не могу остановить движения. Звоню нескольким друзьям, четырем, чтобы быть точным. Конечно же, их голоса разделились поровну. Те, кто работает по связям с общественностью и в медицине, в унисон стонут об отсутствии у меня здравого смысла и о неизбежном роке, который постигнет меня в силу этого отсутствия. Те, кто красит волосы в вызывающе ненатуральные цвета и работает на поприще музыки и графического дизайна, считают, что любое промедление абсурдно, что у меня нет выбора. То есть, нравится мне это или нет, это моя работа, и я, без всякого сомнения, должен оповестить их о времени передачи.
Я останавливаю кружение ровно настолько, чтобы надеть штаны и рубашку, после чего циркулярная сессия раздумий в движении продолжается. Мое хождение по паркетному полу приводит в ярость соседку снизу, жирную русскую с ужасными ногтями на ногах (я однажды видел, как она ела то, что выковырила из своего носа-картошки).
Она постоянно приходит в раж от звука моих шагов, как, впрочем, и от любого звука, доносящегося из моей квартиры, выражая свое недовольство так же, как она делает это сейчас, то есть со злобой стуча в свой потолок/мой пол чем-то, что, по-моему, является шваброй или бильярдным кием, подобно славянскому Ахабу[6], пронзающему Белого Кита, плывущего над ним. Она прерывает мой мыслительный процесс в очень ответственный момент. Это ей так не пройдет.
Поскольку потолки в моем доме сводчатые, то мне удается, подпрыгнув на пружинном матрасе три раза с последовательным увеличением амплитуды прыжка, рухнуть прямо на пол, создав значительный звуковой эффект, по моим расчетам эквивалентный по мощности взрыву бомбы «Дэйзи Каттер»[7] в масштабе жилого дома. В результате этого не только прекращается ее стук по потолку, но я достаточно отчетливо слышу, как все ее штучки-дрючки и коммунистические артефакты стряхиваются со своих насиженных мест и, строго следуя силе притяжения, падают на пол.
— Получила свое, пожирательница козявок?! Будешь еще тыкать в мои мысли своей драной шваброй?! Сходи и сделай себе педикюр, ради-всего-святого!
Мое время почти на исходе. В такие моменты нерешительности, когда речь идет о делах крайней, потенциально изменяющей жизнь важности, я полагаюсь на один простой вопрос: ЧБСАР? — что бы сделал Аксл Роуз?[8]
Смейтесь, если хотите: я принимаю и полностью поддерживаю такой метод умозаключений. Даже если учесть, что я никогда не встречался с Акслом Роузом, я чисто инстинктивно знаю, что он сделал бы в любой заданной ситуации. Подобным образом любые закрученные внутренние конфликты, вроде того, о котором шла уже речь, решаются в одну секунду. Черт побери! Да. Аксл стал бы говорить о члене в лучшее эфирное время на Эй-би-си. И он хорошенько нажрался бы, даже еще до того, как съемочная группа прибыла туда.
Я позвонил в Нью-Йорк с восторженно позитивным RSVP[9].
Тэд реагирует возбужденно, даже облегченно. У меня создается впечатление, что ему было нелегко найти кого-то тупого настолько, чтобы он пошел в телевизионную компанию и участвовал в обсуждении своих половых органов. Я сообщаю ему свой адрес и другие мелочи, а Тэд говорит, что мне позвонит репортер, чтобы подкрепить (он смеется над ироничной игрой слов) планы на пятницу.
Затем, понимая, что я совершенно не осознаю важности того ошибочного шага, на который я только что дал согласие, Тэд дает мне краткое объяснение для начинающих о том, как происходят подобные вещи. Репортер, совершенно очевидно, из тех, кто за штатом (а не Барбара Уолтерс), с группой прибудут в мою квартиру в пятницу вечером, около 8.00, установят оборудование и проинтервьюируют меня о моем члене и о том, что я принимаю и как то и другое соотносится друг с другом. Затем репортер и группа будут следовать за мной по городу («Вам придется привести какого-нибудь друга или двух. У вас есть друзья?»), снимая меня в хипп-барах и причудливо стилизованных ночных клубах, в то время как я пытаюсь уболтать потенциальные кобуры для моего наполненного кровью якобы под химическим воздействием Пистолета Любви.
Пленка, отснятая во время блужданий по городу съемочной группой, известна в бизнесе телевизионных новостей как «ролик Б». Это как раз то, что зрители увидят на экране, в то время как Барбара Уолтерс или кто-либо другой из ведущих будут наставлять их и объяснять голосом за кадром статистику и что-то подобное.
И только после того, как мы поблагодарили друг друга и повесили трубки, меня как громом ударило: Жизнь, какой я ее знал, заканчивается. Я написал гиперреалистическую историю о Виагре, и вот теперь я почти готов сменить Боба Доула[10] в качестве мальчика на картинке рекламы эректильной дисфункции.
Ну, я попал.
Я звоню Тэду снова. Он ушел на обед, и сегодня его не будет.
Телефон снова издает сигнал. Я переключаюсь. Голос на другом конце звучит женственно и приятно. Это заштатный репортер, которая будет брать у меня интервью, и я могу определить по ее едва заметной нервозности, что она относится к предстоящему интервью так же, как и я сейчас. Я думаю, как бы дать задний ход, но вспоминаю: ЧБСАР?! И слышу голос Акела, говорящего со мной, посылающего мне энергию и ободрение своим низким баритоном: «Смелей, дурила… вперед, покажи его всем». Я рассказываю репортеру, как добраться от района Марин до моей квартиры на углу Восьмой авеню и Калифорния-стрит, и мы обмениваемся шутками об очевидной абсурдности ситуации, о необходимой подоплеке этой новости. Ее голос и манера вести себя расслабляют меня, и мне кажется, что она в равной мере облегченно вздыхает, определив, что я не какой-нибудь наркотико-всасывающий нимфоманьяк, готовый немедленно начать трахать ее ногу всухую, как только она постучится в мою дверь. На самом деле я уверен, что это как раз то, о чем она думает, поскольку она говорит мне это.
— Я подожду, пока съемка «ролика Б» не дойдет до какого-нибудь сомнительного ночного клуба, а там я вытащу тебя на танцевальную площадку и займусь фротажем[11] с твоим бедром, — отвечаю я.
Она нервно хихикает и вешает трубку. Я подозреваю, что она прямым ходом пошла за словарем, чтобы посмотреть значение слова «фротаж». Так или иначе, но мне неожиданным образом полегчало.
Как только я кладу трубку после разговора с ней, я звоню Кристоферу, моему единственному другу мужского пола, рассказываю ему о новостях и сообщаю, что он должен отложить свои планы на вечер в пятницу, какими бы они ни были, прийти ко мне, глотнуть чего-нибудь крепкого, а затем — выступать в роли моего друга, когда мы будем знакомиться с девушками в клубах в сопровождении репортера и съемочной группы.
Ах да… а Эй-би-си будет оплачивать счета в барах.
— Что за ересь ты несешь?
Я пересказываю ему всю историю с телефонным звонком, и о Тэде, и о ходьбе кругами, и об Ахабе-коммуняке, и о «ролике Б», и о эх…
— Похоже на Бучи, — говорит он.
— Я тоже так сначала подумал, но этот парень намного умнее Бучи, как бы тот ни старался прикидываться. И мне нужно было отзвониться этому парню в Нью-Йорк… код правильный, полностью. И какая-то девушка ответила в трубку: «Эй-би-си». Мне кажется, это происходит на самом деле.
Молчание на линии на несколько биений сердца. Кристофер вздыхает, демонстрируя глубокую мысль.
— Хммм… Хоть здесь и нет следов копыт Бучи, но уж очень попахивает розыгрышем. Просто воняет подставой. Ты в последнее время никаких врагов себе не нажил?
Я тихо подхихикиваю.
— Да-а… др-р… не надо было отвечать. Крутой звоночек. Зловонный розыгрыш. Ты чуешь?
Я нюхаю воздух в комнате. Принюхиваюсь к телефону. Ничего.
— Здесь нет ничего зловонного, — говорю я.
— Ну а тут, где я сижу, смердит так, что и опарыш бы задохнулся.
Тут я слышу шум спускаемой воды на его конце провода.
— Друг мой, думаю, что вонища не от розыгрыша.
— Я знаю разницу между дерьмом и тщательно оркестрованным розыгрышем. Они похожи, да, но один из них гораздо сильнее другого, и я здесь почти задыхаюсь от амбре розыгрыша.
— Как бы то ни было. Будь здесь в семь в пятницу вечером. И привези поддавона.
Верный порядку, Кристофер начинает колошматить в мою дверь, словно полицейский с ордером, точно в 7.00 вечера, с мотоциклетным шлемом в одной руке и с бутылкой дешевой выпивки в другой. Он закрывает дверной глазок рукой в перчатке, поэтому я заставляю его ждать лишнюю минуту-другую. А он сразу же начинает стучать ногой. Шум будит дремлющую домашнюю коммунистку с ужасными ногтями на ногах из квартиры ниже этажом, и она начинает бушевать. Большая бушующая бездна.
Я открываю дверь и, не обращая внимания на Кристофа, кричу в ответ по-русски: «Нет!» И опять она успокоена. Кристофер, научившийся за странные годы нашей дружбы ожидать черт знает чего, смотрит на меня со смесью ужаса и приятного любопытства. Я уверен, он ждет объяснений.
— Не обращай внимания на то, что говорят в новостях. Холодная война, наиболее вероятно, еще не окончена. По крайней мере, не здесь. Заходи. Быстро.