ы, чтобы овладеть этой липкой субстанцией. Так для чего же все эти пентагоновские меры безопасности? Может быть, порнография в отдельных комнатах для сбора спермы настолько уныла от своей официальности, что извращенцы могут решиться на все, чтобы ею завладеть? Я моментально отвергаю эту мысль, но вскоре узнаю, что был не прав.
Ладони потеют уже основательно. Палец почти соскальзывает с кнопки звонка, когда я нажимаю на нее. Звонок опять звучит очень грубо. Щелчок замка, и я толчком открываю еще одну дверь. У меня такое чувство, что я прибыл на аудиенцию к Ганнибалу Лектору.
Слава богу, сипни цвет кончился. Теперь это холодный, стерильно-белый, в котором нельзя ни спрятаться, ни затаиться.
Кэтрин Зета-Джонс, внешне значительно отличающаяся от той, которую я представлял себе, разговаривает по телефону. У нес такой же цвет кожи, и на этом — все. В реальной жизни она приземистая и полная, может быть, у нес десять килограммов лишнего веса, возможно, она лесбиянка и откликается на имя Карен. По крайней мере, так написано у нее на бирке. Карен приятна в общении и гостеприимна. Но ее отличает нечто неуловимое, что может быть только у женщины, проработавшей пару лет в банке спермы.
Карен приглашает меня располагаться в ее офисе, который более напоминает кладовку для швабр или для каких-то ненужных вещей. На самом деле Карен по-своему украсила это помещение, начать хотя бы с явно не казенных обоев в розочку.
В офисе Карен задает мне еще несколько медицинских вопросов. Вопросы не очень интересны, но и не навязчивы. Когда она упоминает о необходимости сдачи на анализ крови, мочи и образцов спермы, я сначала хочу изобразить концовку известного анекдота и просто отдать ей мое нижнее белье.
Но решаю так не делать. К сожалению, как вы уже поняли (см. Крупная афера с итальянским журналом, с. 235), я не ношу нижнего белья. Я, кажется, даю правильные ответы и чувствую, как просто взлетаю по лестницам к своей победе — заработку на жизнь. Но вдруг, словно взрыв бомбы, она говорит мне, что в дополнение к абсурдному и нереалистичному ожиданию того, что я буду воздерживаться от полезного для здоровья секса минимум сорок восемь часов, я не должен курить марихуану.
— Вы не должны курить марихуану, — говорит она мне.
Я смотрю на нее так, как будто она только что сообщила, что я буду Гранд Маршалом парада гомосексуалистов за собственное достоинство в этом году и мне придется, надев на себя кожаный тонг на заклепках и пояс с надписью «Милая попка», улыбаться и махать рукой с девятиметровой платформы, изображающей смазанный анус.
Мне кажется, что здесь нужны некоторые разъяснения. Смотрите, последние несколько месяцев были, как говорят на местном городском наречии, сучьими. Ничто не шло так, как надо. Меня увольняли с работы и заменяли лоботомированными уголовниками, поскольку у них, я цитирую, «лучше с рабочей этикой и стандартами поведения».
Хотелось бы думать, что я шучу. На больших весах трудообеспечения я котируюсь где-то чуть пониже тех, кто в буквальном смысле должен выписываться из дурдома и принимать лекарства, от которых у меня слюнки текут, перед тем как идти из дома на работу. У меня абсолютно реальный диплом магистра, а постоянно ухудшающаяся перспектива моего единственно возможного дохода находится в зависимости от того, какое количество жизнеспособных сперматозоидов я напускаю в бумажный стаканчик. Это действительность, в которой я сейчас существую и существовал долгие месяцы до того. И я настолько глубоко увяз в долгах, что даже если окажусь жизнеспособным донором, то понадобится нечто наподобие личной цунами буккаке, чтобы «накончать» на такое количество денег, которого было бы достаточно для того, чтобы вытащить меня из этого, как мне кажется, бесконечного паралича нищеты. Трезвость — не вариант, пьянство стоит дорого и приводит к неприятному похмелью. А здесь кругом полно травки. А тут… эта… эта наверняка лесбиянка просит, чтобы я не только вытерпел сорокавосьмичасовое воздержание от оргазма, но и соблюдал здоровую трезвость и совершал это в течение восьми — десяти недель. А уж потом, может быть, мне заплатят. И эта оплата определена моим согласием вести себя подобным образом и на следующий год.
— Марихуана снижает количество сперматозоидов, — говорит она.
Я все еще смотрю на нее, будто нахожусь на конце Гигантского Ануса.
— Вы что, с дуба рухнули? — вопрошаю я в несчастливый момент полной реальности.
Это, кажется, шокирует Карен. Или просто немного отшатнулась? Она нервно перебирает бумаги, на которых делала пометки.
— И это проблема? Вы же сказали, что у вас нет вредных привычек ни к чему.
Я смотрю ей прямо в глаза.
— А у меня их и нет. У меня нет привычки ни к каким вредным веществам. Просто у меня самый тяжелый период в жизни. Не все получается так, как надо. Я здесь в основном поэтому. И буду честен с вами, Карен: без травы и онанизма мне трудно сейчас на этом свете.
Она попала в затруднительное положение. В моем мозгу появилась демонстрация из тысяч пикетчиков и протестующих, которые скандируют что-то типа: «Чёмыхатим? ТРАВЫ! Кадамы-хатимеё? СЕЙЧАС!» — и держат транспаранты, на которых написано: «Не подрочишь, не покуришь, НЕ ПОЛУЧИШЬ!!!».
Но сразу же тот же чертов голос легонько стучит в моем сознании, напоминая мне мантрическим шепотом: «Пятьдесят баков за струйку». Я понимаю, что, скорее всего, если я сейчас покажу Карен средний палец и уберусь отсюда, то, оказавшись в своей лачуге, я все равно займусь рукоблудством. Так какого же черта?!
— О’кей, — лгу я ей. — Никакой травы.
— Отлично! — говорит Карен с облегчением, но все еще потрясенная. — Это на самом деле снижает количество ваших сперматозоидов.
Да не моих сперматозоидов, господи, думаю я про себя. Этот миф, без сомнения, продукт этих тупоголовых девственниц, которые установили эту сорокавосьмичасовую чушь. Я покажу этим хиппи, что такое сперма на самом деле. Дайте мне эту проклятую чашечку. И даже лучше дайте мне две… Поскольку я, возможно, вышибу дно из первой.
Но мы еще не там. Ясно, что осталось взобраться еще на одну лестницу. Голос Карен, звучавший до этого момента абсолютно по-больничному, становится на удивление личным. Он раздражающе скрипуч, как голос певца в стиле ритм и блюз[163], когда он, заканчивая яркие рулады в «Кирпичном доме»[164], понижает голос и подносит микрофон ближе ко рту, говоря: «А вот сейчас мы хотим немного помедленнее». А вам просто хочется закричать (как я частенько делаю, будучи пьян на свадебных церемониях): «На фиг вас… не останавливайтесь… ведь ритм вовсю. Играй, мать твою! Давай! Чтоб рухнул потолок… давай! Пой, сука!»
Но нет. Как раз когда я готов уже удвоить порцию, Карен хочет немного помедленнее:
— Я хотела бы поговорить с вами о нашей программе отождествления донорской личности…
Она переходит на непреднамеренно полуофициальный тон, который обычно можно услышать только в рекламе тампонов и лекарств от грибковой инфекции. В основном она хочет, чтобы я подписал это соглашение об отождествлении, в котором говорится, что любой здоровый отпрыск, полученный в результате моего вклада в чашечку, может по достижении совершеннолетия (в Калифорнии — в восемнадцатый день своего рождения) получить обо мне сведения, выследить меня, позвонить мне однажды в дверь и заявить, что он — мое чадо. Такой подход необычайно сердит меня. Через восемнадцать лет мне будет где-то около пятидесяти, черт бы побрал.
Я не уверен даже, что у меня к тому моменту еще останется пульс. И если температура моего тела все еще будет выше комнатной, кто знает, чем я тогда буду заниматься? В одном только я сейчас почти уверен: если последующие восемнадцать лет будут хоть как-то напоминать предыдущие тридцать (и скажу честно, шансы достаточно велики: что есть, то есть), последним, что мне, возможно, захочется, будет какой-нибудь только что избавившийся от прыщей юнец, едва получивший право избирать, пачкающий мою дверь и пытающийся заявить, что он (или она) — мой родственник. Насколько я себе представляю, я не умираю от тоски без членов моей семьи, о которых мне известно, и уж, наверно, не буду сходить с ума по каким-то уродам, едва достигшим половой зрелости, нуждающимся в деньгах на колледж или, что более вероятно, в деньгах на выкуп и судебные издержки. Нет уж. На фиг.
А Карен продолжает убедительно и с энтузиазмом. Похоже, что это как раз то, что она выбрала для себя в качестве персонального крестового похода — получать разрешение для незнакомцев стучать в двери другим незнакомцам, из чьих яичек этот первый незнакомец предположительно выпрыгнул.
— Мне кажется, что это можно было бы решить позже, разве нет? Таки мы еще даже и не представляем, жизнеспособный я донор или нет.
(Я намеренно не стал говорить Карен о моей гипотезе Супер Спермы. Гены высшего порядка еще не повод, чтобы забегать вперед. Я вытерплю ту утомительную возню, которая требуется этим другим смертным с меньшим количеством семени, мне бы только сохранить лицо и не казаться надменным.)
Кажется, Карен прониклась моими мыслями, поскольку неожиданно, почти по волшебству, она извлекает откуда-то маленький, запечатанный, чистый пластиковый пакет, в котором находится такая же чистая пластмассовая чашка и пластмассовая крышка (не такая чистая) для пластмассовой чашки.
Ура! Пора начинать концерт!
— Итак, это контейнер, который служит для сбора образцов…
Карен разрывает пакет и выкладывает его содержимое на свой письменный стол. Она объясняет предназначение и/или функцию каждого предмета. По мере того как она делает это, я, по причинам, психогенезис которых я предпочел бы не раскрывать, чувствую себя как курсант полицейской академии, когда его обучают использованию комплекта для сбора улик по изнасилованию. Возможно, это просто неловкость, застенчивость и, что греха таить, смущение, которое может испытывать любой человек с любой степенью хладнокровия в такой ситуации.