а.
Рядом с кроватью, как и было обещано, имеется корзина, полная пластиковых пакетов с чашечками и этикетками. Я беру один и открываю его так, как делала это Карен. Когда я собираюсь выбросить пластиковую упаковку, я замечаю несколько других таких упаковок, вместе со всякими салфетками, санитарными подтирками, резиновыми перчатками и бог еще знает с чем, лежащими в мусорном ведре. По причинам, которые даже не следует анализировать, это угнетает меня. Хорошо… возможно, «угнетает» — это не подходящий термин. По из всего множества образов есть такие, которые вызывают похотливые мысли и подталкивают меня к оргазму, а вот этот — совсем наоборот.
Здесь есть умывальник, куда я складываю эти приемные материалы и там же исполняю указание, помещенное на оранжевой флуоресцирующей ламинированной памятке, гласящей: «Пожалуйста, вымой руки с мылом».
На мой взгляд, самым явным несоответствующим элементом в этой славной лачуге-дрочуге является незавешенное и незашторенное окно без жалюзи размером один и восемь десятых метра на четыре с половиной метра. Наверняка это окно выходит на кирпичную стену в трех с половиной метрах от него. Но это не просто окно. Это действительно очень большое окно, по любым стандартам. Я имею в виду, что если вы ищете себе квартиру, заходите в гостиную и видите такое окно, то вы говорите: «Господи, ну, блин, и большущее окно!» Хозяин, возможно, стал бы использовать это окно в качестве преимущественного фактора при продаже, позволяющего накинуть еще сто баков к месячной арендной плате. Но я не присматриваюсь к квартирам с целью их аренды или покупки. Я готовлюсь к мастурбации, черт возьми! И я предпочитаю делать это в комнате, в которой нет окна величиной со штат Монтана. И с уверенностью можно сказать, оно выходит на кирпичную стену, но если попытаться, если подойти достаточно близко, с определенных точек вам будет видно что-то — другие окна и все такое прочее.
А следовательно, если я буду стоять здесь, прямо рядом с окном, можно предположить, что буду виден и я. И любой злополучный или известный своей похотливостью офисный служащий, вышедший покурить на крышу, сможет прямо заглянуть в эту противную комнатушку. В этом смысле единственное безопасное место может быть перед умывальником, рядом с похожей на аквариум вазой, полной пакетиков со смазкой, а также со штатным зеркалом, таким, какие висят обычно над умывальниками в туалетах. Это плохо. Я не думаю, что у меня есть какие-нибудь заметные проблемы с представлением о самом себе, но я не могу сказать, что близко нахожусь к тому уровню нарциссизма, чтобы сексуально возбуждаться, глядя на себя в зеркало.
И тут я обнаруживаю двухъярусную полочку из черной пластмассы, висящую на стене. На каждом ярусе — по четыре-пять журналов. После ознакомления у меня не встает (извините, за такой выбор слова) вопроса о принадлежности журналов. На нижней (конечно же) полке — полностью материалы для гомосексуалистов, а на верхней — для мужчин с гетеросексуальной ориентацией. Выбор очень слабый. Три номера «Плейбоя» и «Пентхауса», каждый из которых по крайней мере двухлетней давности. Два длинных года (и не той длины, в хорошем смысле слова). Они выглядят потрепанными.
Я сразу же решаю для себя, что если я обнаружу какие-нибудь страницы склеенными, то ухожу немедленно. Я не знаю, так ли это для других, может быть, я достаточно избалован, но что касается лично меня, то я нахожу регулярно издаваемое порно ничего не значащим в эротическом смысле. Подсознательно, а даже и сознательно, мне нужно знать, что те женщины, на которых я смотрю все еще, по крайней мере, сохраняют свой облик, какой бы журнал или видео я сейчас ни изучал. Во всем остальном, однако на каком-то странном психологическом уровне, все это кажется мне подделкой: это не более чем фотографии, такие же скучные, как в старом альбоме неизвестного мне человека. Единственная разница заключается в отсутствии одежды и присутствии экзотического пейзажа и нелогичной обуви. Выбор, который здесь есть, раздражает. Даже «Хастлера» нет. Нет «Свэнка». Нет «Джагтс».
Неожиданно меня резко беспокоит течение времени: как долго я здесь? Следят ли за моим временем там? Если я пробуду здесь слишком долго, постучат ли они в дверь? Проверят ли они, все ли со мной в порядке? Это ужасно! Я хочу домой. Хочу покурить травку и посмотреть шоу Джерри Спрингера, хочу почувствовать себя относительно лучше в этой жизни, которая стала настолько грустна, что я оказался… здесь.
Пятьдесят баков за струйку… пятьдесят баков за…
Наблюдая, как тикает время, я беру пару журналов, кладу их на раковину умывальника и начинаю листать. И вот, некоторые из страниц кажутся склеенными друг с другом несколько прочнее, чем можно ожидать этого от страниц в журналах с глянцевыми обложками. Но я теперь не могу уйти. Это будет означать мое поражение. Я уверен, что Карен со своими «ставленниками» следят там за часами и поспешно организуют пул, принимая ставки на то, как долго еще я пробуду здесь. Тот, чье предположение будет самым точным по времени к тому моменту, когда я в конце концов просигналю нажатием кнопки, что я «закончил», выигрывает все, что положено на кон. А тому, кто более всех ошибется, придется изучать то, что положено в мензурку. Я могу поспорить, что даже кореянка, продавщица мяса, там внизу думает, когда я снова появлюсь у выхода, слегка покрытый потом и выглядящий на унцию легче и на йоту менее напряженным, чем тогда, когда входил. Все это вращается в моей голове, покуда я листаю липкие страницы в лихорадочном поиске возбуждения. Ничего. Это слабые журналы, и ради своих денег скажу, что они едва подходят, чтобы вообще считаться порнографией.
Думаю, что в следующий визит сюда я захвачу с собой портативный компьютер, на жестком диске которого коллекция такой грязи, что эти жалкие странички в сравнении с ней будут выглядеть как журналы «Хайлайтс» в приемной педиатра. Я должен спросить Карен об этом. Что, если я приведу с собой ту девушку, без которой мне никак не прожить сорок восемь часов, сюда, чтобы она протянула мне руку, как в старой притче. Но, учитывая, что Карен и ее команда так воинственно настроены даже против приносимой с собой смазки, я сильно сомневаюсь, чтобы горячую девчонку в туфлях на платформе пустили бы сюда даже на порог. Они разрешили бы ей сесть рядом с кореянкой-бутербродоуклад-чицей, пока я на третьем этаже делал бы дело (и опять — что есть, то есть).
Все еще переворачиваю страницы. Боже, это смехотворно. Очевидно, что люди берут в руки «Плейбой» ради статей, поскольку развороты с фотографиями интересней в «Нэшнл джиографик». Мои мысли вновь устремляются к девушке-кореянке снизу. Несмотря на ее лазероподобный взгляд, голой она выглядела бы ничего. По крайней мере, мне так кажется сейчас…
О, черт возьми! Это грустно. Никоим образом вымышленная мной игра «Спрячь колбаску в булочке у мисс Кореи» не вытеснит «Плейбой» и «Пентхаус» из эротического отдела.
Перелистывание страниц становится очень громким. И я уверен, что Карен и другие слышат, как я маюсь здесь в поисках приемлемой стимуляции, и, возможно, молят Бога, чтобы я нашел наконец что-то, что доведет дело до высшей точки, и они смогли пойти на обед. А что Карен? Она ведь не Кэтрин Зета-Джонс. Но сейчас мне дорога любая доступная помощь. И если донорство спермы для нее действительно так важно, как она всячески это демонстрирует, то, может, она не откажет пожать рукой ближнего. Протянуть руку помощи. К сожалению, в дополнение к ее возможному лесбиянству, опа представляется мне той женщиной, которая проводит вечера, совершенствуясь в ужасных боевых искусствах, и у нее нет времени на обнищавших придурков, которые ждут, чтобы им подрочили за бесплатно.
И вдруг это происходит. Я говорил эго раньше и творю сейчас: Спасение действительно многолико. А сегодня одно из этих лиц принадлежит Белинде Карлсли из «Гоу-гоу»[168], а другое — чуду одного хита 1980-х, Тиффани. Обе они представлены в разных номерах «Плейбоя», и хотя пятнадцатилетний перерыв это слишком долго (но моему мнению), лучше поздно, чем никогда. И «лучше поздно, чем никогда» становится моим личным лозунгом в том, что оказывается гораздо более трудным испытанием, чем простой трах-бах, которого я ожидал.
Так оно и есть, прямо как в реальной жизни я обнаруживаю, что мне предстоит сделать выбор между двумя женщинами: они на совершенно разных страницах совершенно разных журналов. А на раковине умывальника достаточно места только для одного журнала. И я не моту больше продолжать перелистывать. В конце концов, мне нужно некое проворство и для большого пальца на другой руке. Тиффани выглядит просто великолепно, но страницы, занятые ею, кажутся более липнущими друг к другу, чем страницы в том разделе, где помещены материалы о Белинде Карлсли. Казалось очевидным, что Белинда была спасена для меня. Она ждала меня. Если у Бога был хотя бы клочок жалости ко мне, его покорному слуге, то Он облагодетельствовал бы эти страницы не какой-то «Гоу-гоу», а Джоан Джетт1[169].
Ах… Джоан. Моя маленькая зазноба с 1982 года. Я помню залапанный конверт пластинки «Я люблю рок-н-ролл». Я вот думаю, не лесбиянка ли она? А кому какое дело. Как насчет того, чтобы я и Джоан связали Белинду, требуя доказательств, что ее губы фактически заклеены… демонстрируя ей, кто реально держит Ритм? О, да-а…
Несколько минут спустя мой образец уже в чашке с наклеенной этикеткой. Мой почерк на этикетке откровенно нетвердый. Я думаю, что такого они уже здесь насмотрелись достаточно. На одну секунду вы в приступе аутоэротического экстаза, а в следующую — уже тупо возитесь с проклятой мензуркой и пытаетесь каракулями записать информацию на маленькой этикетке. Представьте себе: вот вы, глаза смотрят внутрь, катаетесь вместе с Джоан Джетт на Белинде Карлсли как на неких сексуальных качелях, этаком большегрудом туда-сюда. И вдруг тут же, и не на вздох позже, вам нужн