о сконцентрироваться и нацелиться внутрь узкой окружности маленькой мензурки.
Я сложил Белинду, положил ее назад на гетеро-полку и посмотрел в зеркало. Это манифест того, что я добился драматического, хотя и самовозбужденного сексуального кульминационного пункта в течение последней минуты или двух. Глазурь нервного пота, сформировавшаяся при моем подходе к зданию, теперь оформилась в капли, которые медленно стекают. К лицу и шее прилила кровь. Респираторный ритм визуально увеличен. Одежда растрепана. Я умываю лицо и стараюсь привести одежду в порядок. Но для чего? Кого я хочу обмануть?
Нельзя избежать факта, что, когда идиотский свет сменится на зеленый, я выйду отсюда, зажав в руке емкость размером с баночку для детского питания с моей спермой внутри и моим именем, начирканным неровным посторгазмическим почерком снаружи, рядом с датой и полной чушью о том, что происходило за сорок четыре часа до времени, когда я кончил. Давайте прекратим балаган: я только что струхнул в чашку, и все сотрудники этого странного заведения знают об этом.
Мне все еще немного жарко, я не отдышался, потею, взъерошен и… ну, немного… опустошен в смысле плодородия. Как я уже говорил, эти чашечки объемом где-то между мензуркой и баночкой для детского питания, а произведенное мной оказалось… ну, скажем, не так объемно, как я предполагал. Ну а уж о стаканах, которыми выстреливают это на телевизионный экран звезды порнографического кинематографа, здесь и подавно нечего говорить. Хммм. Я соскреб с этикетки вранье о сорока четырех часах и заменил его двадцатью семью часами. Хотя и не потрудился указать, что в этот период я выкурил столько ганги[170], что можно было бы заправить целую группу, играющую регги, на время мирового турне.
Но от этого факта уйти нельзя: поток моей любовной лавы ослаб — в чашечке скорее недолив, чем перелив.
Огорчительно еще и то, что Карен, по всей видимости, устала ждать, пока я тут возился, и ушла на обед. Вместо себя она оставила чудную блондиночку с огромными глазами, в свитере, обтягивающем ее фигуру так, что может случиться автомобильная авария. Она улыбается. Я держу баночку со спермой. Она берет ее и смотрит с любопытством. Черт. Она смотрит на то, что спермы слишком мало. Ее, наверно, даже не хватит, чтобы что-то доказать в суде. Возможно, ее недостаточно, чтобы повлиять на вкус чашки крепкого кофе. Но она моя, черт возьми! Это мое семя. Так написано на этикетке. Она улыбается и благодарит меня так, как будто только что стало ясно, что я ее тайный Санта на рождественской вечеринке в офисе и принес ей снежный ком (полный спермы). Она мурлычет что-то о замораживании и анализе и о том, что не мог бы я позвонить им завтра, пожалуйста. Все, что мне хочется, так это уйти побыстрее, что я и делаю. Отсюда гораздо легче выйти, чем сюда войти (как это… ах, не обращайте внимания). Мисс Корея выглядит так, как будто она не двигалась со своего места вообще, а взгляд ее такой же напряженный, как и раньше, но с, возможно, всего лишь намеком на улыбку, такую, какие часто бывают у людей, которые хорошо понимают то, что недоступно другим.
На следующий день, после ночи, полной любви и подогретой травкой, я звоню в банк спермы. Я сообщаю им свой донорский номер и напоминаю, что меня просили позвонить сегодня. Мне хочется, чтобы поиск моего файла и проверка результатов анализа заняли больше времени, но девушка у телефона (не Карен, а та, как мне кажется, красотка в свитере) точно знает, кто я, и знает точные результаты анализов, как будто выучила их наизусть после того, как все в этом чертовом офисе целый день обсуждали это.
— Да… нам не хватило образца для заморозки. Не могли бы вы прийти и сдать образец еще раз?
Я чуть не уронил трубку. Как, черт возьми, не хватило для заморозки? Ведь можно заморозить даже каплю воды, господи боже мой… и это называется снежинкой. Да, я признаю, что хотя это и не был Виагрский водопад, но это и не была фигова капля. Если бы мне дали зубочистку и поднос для колотого льда, то я приготовил бы сперменец на палочке.
Хорошо. Послезавтра. Никакого секса. Никакой капитуляции перед готовящими стейки в трусиках в ниточку. Никакой порнографии. Но пусть я провалюсь на месте, если откажусь от этого бонга. Хрен с тобой и с твоими пятьюдесятью баками, Карен. Ты мне не начальник.
Так или иначе, каким-то образом я даю им не только сорок восемь, а с переполнением нормы все пятьдесят три часа. Это никудышные, ужасные и потраченные без толку часы сексуальной абстиненции.
Я заворачиваю за угол, мрачный как туча, и вижу павильон с сосисками по соседству со спермососущим небоскребом. На этот раз никаких потных ладоней. И как только я чувствую этот странный корейский взгляд, жгущий мне затылок, я поворачиваюсь, пристально смотрю на нее, медленно облизывая губы, с неприкрытой агрессией, возможно сексуальной, возможно психического характера. Лицо у нее как-то морщится, она отворачивается и начинает нарезать мясо — я думаю, для очищения души. С силой нажимаю на кнопки наборника так как будто они должны мне денег. И вместо того чтобы промямлить свой четырехзначный номер, как какой-нибудь жеманный маленький пидор из окружной тюрьмы, я говорю голосом генерала Мак-Артура[171]:
— Я здесь, чтобы сдать.
Бзззззззт.
Звонок перестает звучать быстрее, чем в прошлый раз, но не так стремительно, как кончу я, когда поднимусь наверх. Я шагаю по лестнице, окрашенной в тошнотворный аквамарин, и всем телом нажимаю на второй звонок, как в моем кошмарном сне о «Трех комиках»[172], когда Мо наносит смертельный удар в глаз Керли, как только узнает, что Керли имел его дочурку во все места. Тычком открываю огромную дверь и быстро захожу в офис, как человек, который ищет хранилище. За столом опять та же Любительница подразнить в свитере в обтяжку. Она чувствует опасность… угрозу… агрессию. Я подозреваю, что она даже видит, как семя вырабатывается у меня в системе, поднимаясь прямо до глаз, придавая им, а соответственно и мне, прямо-таки демонический вид.
— «Б» открыта, — говорит она, указывая на манящую дверь второй комнаты для сбора спермы. И я туда захожу.
Эта комната отличается от той, где я был до этого. Здесь такая же несоблазнительная кровать, такой же умывальник и зеркало. В корзине больше пластиковых чашечек, чем в предыдущей комнате, и это хорошо. Такого, чтобы я провел более сорока восьми часов без оргазма, не было со мной с семилетнего возраста.
Им, возможно, придется сделать влажную уборку пылесосом, после того как я уйду. Я вынимаю три пластиковые чашечки и аккуратно расставляю их на раковине умывальника, будто бармен, который готовится разлить текилу группе девушек на вечеринке перед состязанием в мокрых футболках. Ни капли не должно быть на полу!
И, вы только посмотрите, совсем другая подборка журналов. Не-а… не совсем. Те же издания с множеством статей, та же разбивка на два яруса по сексуальным преференциям. Но, по крайней мере, здесь не будет еще одного удара, нанесенного себе по голове из-за женщины, которую если и можно восхвалять, так только за заклеенные скотчем губы. Забудьте о «Плейбое»… они теперь не более чем «Рейнджер Рик» для взрослых людей. Ага! «Хастлер». Ну, теперь есть о чем поговорить. Попал в точку… Я открыл прямо на развороте, посвященном холостяцкой вечеринке, с фотографиями, похожими на любительские. Помещение слабо освещено, а девушки выглядят настоящими. Дела налаживаются. Фактически в них появляется какая-то острота по мере того, как я переворачиваю страницы, рассматривая развитие событий на холостяцкой вечеринке. Но до того, как полностью сконцентрироваться на этом чувственном званом вечере, мои глаза ухватывают еще кое-что.
Это черный ящичек на белом столике высотой где-то на уровне колен. Меня что, записывают? Прежде чем продолжить, я должен изучить этот черный ящик.
Это устройство, которое предназначено… ну, для имитации звуков. Фоновых звуков. На выбор есть пять фиксированных значений: все полностью с почти естественным «белым шумом». Есть «Океан», есть «Ручей», есть «Ливень». И есть то, что невозможно с метеорологической точки зрения. «Мягкий гром». Хммм. Я никогда не видел такой машины. Может быть, это что-то, что «Радио Шэк»[173] поставляет банкам спермы так же, как «Гидеонс»[174] свои Библии — отелям? Я до того удивлен, что забыл про журнал. А для того чтобы отвлечь меня от серии фотографий, на которых девушки начинают бороться в детском бассейне, полном вишневого желе, требуется многое. Я нажимаю на «Вкл», и меня немедленно откидывает назад оглушающий рык того, что должно было быть журчанием «ручья». Чертова штука звучит как удар баллистической ракеты. Очевидно, что предыдущий постоялец этого загона для производства пасты из члена обладал чувством юмора на уровне школьников, отвинчивающих крышки у солонок. (Или это проделки этой сучки Карен? Я подозревал, что она мужененавистница с самого начала.) Теперь, когда все здание всполошилось от крика цифрового ручейка, я бросаюсь к коробке. Поскольку мне трудно сразу обнаружить на ней регулятор громкости, то я принимаюсь бить ее об стену. Получающийся в результате этого глухой звук, без сомнения, по силе такой же, как звук Хрипящего Ручья Апокалипсиса. Но точно не уверен, так как теряю слух с каждой секундой. После примерно семи сильных ударов машина осознает свое место в борьбе за выживание и сдается. Цифровой ливень начинается с мягкого, успокаивающего уровня. В свете полученной ею только что взбучки, эта штука действительно звучит похоже на дождь. Я люблю дождь. Я люблю звук дождя, стучащего по окнам, по крыше. Но до тех пор, пока действительно не польет как из ведра, у меня обычно не возникает никаких сексуальных ощущений. На самом деле после нескольких секунд Ливня мне захотелось писать. И конечно, здесь нет никакого туалета. Сейчас, благодаря Ливню, пересечена та неизбежная черта, после которой ни о каком возбуждении до мочеиспускания не может быть и речи.