оя голова раскачивается в такт невероятным позициям и плотским действам, которые все еще запрещены законодательством некоторых штатов.
И тут звонит мой долбаный мобильный. Громко звонит. Мне кажется, что я слышу, как смеются, на самом деле смеются женщины, работающие в этом проклятом Богом месте. Телефон продолжает звонить, и не просто звонить… нееет… он играет «Оду к радости»[176].
На фиг тебя, Людвиг.
Мне не достать телефон, поскольку сейчас он в левом кармане брюк, а брюки спущены почти до лодыжек. Я бросаю буквально все, поднимаюсь с упора и отчаянно хватаю это блокирующее стояк устройство.
— Что нужно, черт возьми?
Это моя мать.
Я теряю дар речи. Злюсь на Бога за то, что такое произошло со мной. Внутри меня начинает долдонить то, что могло быть в головах Теда Банди[177] и Джефри Дэймера перед каждым убийством. Потом затихает, и его сменяет голос Джона Леннона: «Никто не сказал мне, что наступят дни, подобные этим»[178].
— Мам, привет. Просто был сейчас занят.
И без предупреждения я понимаю, что официально коснулся самого Дна. Хуже и быть не может. Ничто, даже проктолог, лишенный ощущения глубины, не может быть неприятнее телефонного звонка мамы во время онанирования в банке спермы.
— Чем занят, Джейсон?
— Я… хм… вожусь с машиной… Здесь везде масло… — Что не полностью неправда, если не касаться машины. — Могу я тебе позже перезвонить?
— Хорошо, дорогой. Во сколько?
Боже, ну что же это такое? И ведь точно, эти лесбиянки сидят там и сплетничают по поводу моего подходящего момента и неподходящего момента, и всякого, что с этим связано…
— В семь, я перезвоню в семь, мам.
— Хорошо, Джейсон. И не забывай, что я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, мама.
— О’кей, будь хорошим мальчиком, и Бог тебя храни.
Я сдаюсь и выхожу из игры.
Существует какой-то механизм, какой-то психологический переключатель, который автоматически и с большой силой устраняет возможность сексуального интереса, возбуждения или удовлетворения любого сорта, по крайней мере на полчаса, после того как ваша мать называет вас хорошим мальчиком и говорит, что любит вас и просит Бога за вас. Этому может быть научное объяснение, а может и не быть, но поверьте мне: это, блин, правда.
С красным от стыда лицом я признаюсь не показывающей своего удивления Карен, что из-за неподконтрольных мне обстоятельств у меня некоторые трудности со сбором образца и не могу ли я вернуться через час или около того? Карен, выражая очевидное чистосердечное понимание, что доказывает ошибочность моего предположения о насмешках со стороны ее работниц… или по крайней мере с ее стороны.
Она говорит: «Конечно» — и даже похлопывает меня по спине. У меня не хватает смелости спросить, случалось ли с кем-нибудь нечто подобное, поскольку боюсь, что знаю ответ достаточно точно. Несмотря на подбадривания со стороны Карен, на душе муторно. До того как я оказываюсь на первом этаже, я решаю, что если эта торговка бутербродами посмотрит на меня хотя бы с намеком на ухмылку или усмешку, то я ее подожгу.
Двери открываются, показывая мне прилавок деликатесного магазина, где никого — ни мужчин, ни женщин, ни корейцев.
Вот огромный павильон, где продают хот-доги, с его навечно вставшим символом, выдающимся вперед. За тот же отрезок времени, что я провел там, на третьем этаже, этот торговец хотдогами, должно быть, сделал семьдесят пять долларов, а то и больше, и даже близко не ощущал того стресса и унижения, как я. А я еще и десять центов не заработал. И не знаю, заработаю ли когда-нибудь.
И вдруг мимо проходит Она. Нет… «проходит» — неподходящий глагол. Она промелькивает.
Изношенные солдатские ботинки до красивых коленок, от которых черные ажурные чулки, надетые на красные колготки, устремляются вверх, под мини-юбку в обтяжку, но не до основания, а сверху — облегающая красная футболка, вмещающая в себя штучки настолько совершенные, что я на миг поверил в возможность существования вечного двигателя. Обычно мои глаза не поднимаются так высоко, но в этом случае стоило усилий, поскольку передо мной девушка, которая вызывает во мне, полном темных намерений и помыслов, образ Файрузы Балк[179]. Она прогуливает большую собаку не на поводке, а на цепи. У нее темный и незамысловатый макияж, достаточное количество очень симпатичных пирсингов и крайне сложная прическа «двойной могавк», которую нельзя было посоветовать кому-то еще, но у нее — просто совершенство. А я стою и смотрю, пока мой интерес не начинает казаться подозрительно заметным.
Да, в этот момент я мог бы уже набрать код у входа чем-нибудь вместо моего безымянного пальца, но не набрал. Не сейчас. Что-то дотрагивается до Маленького Е[180], и он мокнет.
— Алло?
— Это я.
Это все, что мне следовало сказать. Они знают. Дверь жужжит и раскрывается. Поднимаясь по лестнице, я достаю свой мобильный из моих теперь уже надетых брюк и выключаю его настолько, насколько его можно выключить. Я даже отсоединяю батарею.
Дверь открывается, а за ней Карен, которая держит железную дверь для меня. Она улыбается, понимая, что говорить нечего. В моих глазах есть что-то, заставляющее ее и всех остальных понять, что все, кто мешает мне на пути, в страшной опасности, оттого что на них могут взобраться и осеменить. Прямо в комнату «Б». Запираю дверь сразу же, не проверяя замок дважды. Никакой кровати. Никакого поддельного дождя. Никакой дерьмовой порнографии. Дайте мне эту чертову чашечку и отстаньте.
Ровно через сорок семь секунд мне нужна сигарета. Я даже и не курю, но черт возьми! Если когда-либо какая-нибудь сигарета и была востребована, так это сейчас.
Что, после короткого раздумья, можно посчитать самым патетичным комментарием к моей жизни из всех, какие только можно придумать. Но все же, если говорить о моем аутоэротическом ореоле, то я разочарован результатами. Надевая крышку и наклеивая этикетку, я не знаю, то есть я думаю, что все в порядке.
Чашка ощутимо прибавила в весе. Но это, конечно, не то, на чем делаются карьеры в мире порно. И, конечно, не отражает того, что я считаю подвигом Геракла, совершенным, чтобы добыть этот коктейль.
Быстро собираюсь и жму, чтобы зафиксировать достижение в получении образца, на кнопку. «Я действительно хочу сейчас же уйти». Свет меняется на красный.
И он остается красным.
Черт. Все еще красный.
Немного раздражаюсь. Часть меня серьезно рассматривает возможность побежать на перехват мисс Опасной, совершающей свой ежедневный кинологический терренкур. Эта часть придумывает самую оригинальную, хотя и не совсем нормальную, форму «съема»/представления ей. «Мм… привет… извините… да-а, привет… я Джейсон, и, ну, это покажется чертовски странным, но я стоял вон там, перед банком спермы и Домом Сосиски, расстроенный от собственной неспособности возбудиться до оргазма из-за чужих лобковых волос и цифрового попукивания, а также оттого, что звонила моя мама, и всего такого прочего. Но тем не менее я стоял там и прикидывал, какого черта мне делать, когда пролете… вы прошли мимо и почти решили все мои проблемы. То есть спустя три минуты я уже наложил зародышевой закваски в пластмассовую чашечку.
И все благодаря вам. Ну, так вы хотите пойти куда-нибудь выпить, или поужинать, или что-нибудь еще?»
Наконец после вечности, ломающей все планы, красный свет переходит в зеленый. Я передаю свой образец Карен, которая вся сияет от гордости. Но не таким светом, как я. Она просит меня позвонить через день или два, и я ухожу. Быстро. Выбегаю на улицу и бегу прямо на юг, туда, куда ушла она.
Для начала я задыхаюсь и, конечно, не могу догнать ее. Возможно, что это к лучшему. Скорее всего, она держит на цепи это каннибальского вида четвероногое специально для таких извращенцев, как я. Увы. Еще одна мечта разбилась о скалу реальности.
На следующий день я звоню в банк спермы. Карен, с совершенно профессиональной прямотой, говорит, что, несмотря на то что количество сперматозоидов в моей сперме отличное, и фактически даже больше нормы (ага! Я знал! Супер Сперма!), и у меня нет никаких проблем с тем, чтобы иметь детей, непостоянство объема выхода делает меня неподходящим для донорства.
Я не злюсь на Карен, но я затаил обиду. Каким же неизбежно, неотвратимо увечным должен быть человек, который не в силах заработать свой доллар даже в качестве донора спермы? Риторический вопрос, конечно.
Но на него стоит ответить.
Но в этом смысле со мной все в порядке. Я давным-давно смирился со своей неспособностью. Это просто означает, что для меня есть много возможностей усовершенствования и роста. Я думаю, что мне недостает только правильного человека, с кем следует расти. Все, что мне нужно, — это Она. Поэтому если вы — хорошо обеспеченная девушка-панк или поклонница готики, соответствующая ранее данному описанию, которая любит/любила водить свою собаку на цепи по Сан-Франциско, то мне бы хотелось, чтобы вы мне позвонили. Я встречу вас у огромной сосиски в небе и угощу хот-догом. Или бутербродом из магазина деликатесов за углом. Хотя девушка, работающая там, путает меня.
И не беспокойтесь… скажите своей собаке, что я пришел с миром.