У меня обедало несколько близких друзей.
Стол накрыт в парадном зале, широкие окна которого выходят на Неву. Обед назначен на 91/2 часов вечера, таким образом, мы сможем любоваться необычайной картиной северного неба во время летнего солнцестояния.
Мы садимся обедать, когда еще совсем светло. Но от Охты до крепости весь берег освещен фантастическим светом. На первом плане река, отливающая темно-зелеными металлическими тонами, испещренная порой красными отблесками, похожими на кровь. Дальше крыши казарм, купола церквей, фабричные трубы выделяются на грозном темно-красном фоне, переливающемся лиловато-желтоватым цветом. Краски меняются каждую минуту. Как будто от руки какого-то алхимика, от руки титана Тувал-Каина краски разгораются, сияют, слабеют, сливаются, переливаются, исчезают, одно за другим проходят самые разнообразные сочетания. То эта картина напоминает какой-то катаклизм в природе, то извержение вулкана, то разрушающиеся стены, то блеск громадной печи, то свечение метеора, то сияние апофеоза.
К 11 часам небо бледнеет, фантасмагория угасает. Небо затягивается прозрачной пеленой, серебристой и жемчужной дымкой. Кое-где чуть заметно мерцают звезды. В тишине и полумраке город спокойно засыпает.
В половине первого, когда мои гости расходятся, розовый просвет со стороны востока уже предвещает близкую зарю.
Воскресенье, 18 июня
В Буковине русская армия перешла Прут и заняла Черновицы, передовые части достигли молдавского Серета у Старочинца.
Понедельник, 19 июня
Начальник Генерального штаба генерал Беляев, один из наиболее образованных и добросовестных офицеров русской армии, отправляется во Францию для выяснения некоторых вопросов, касающихся заказов по снабжению армии. Он сегодня завтракал у меня.
Прежде всего я поздравляю его с победами, которые генерал Брусилов продолжает одерживать в Галиции – вчера он занял Черновицы. Он принимает мои поздравления очень сдержанно, что вполне согласуется с его скромностью и осторожностью.
Мы возвращаемся в большую гостиную, закуриваем сигары, я его спрашиваю:
– Что вы скажете о войне и с какими впечатлениями вы уезжаете?
Взвешивая каждое слово, он отвечает мне:
– Император, более чем когда-либо, твердо намерен продолжать войну до победного конца, пока Германия не будет принуждена принять наши условия, все наши условия. Поскольку его величество соизволил высказаться во время последнего моего доклада, у меня нет в этом никаких сомнений. Наше положение за последние дни значительно улучшилось в Галиции, но мы еще не начинали действовать на германском фронте. В лучшем случае нам предстоит тяжелая и продолжительная борьба. Я говорю, конечно, только с точки зрения стратегической: я не говорю об условиях финансовых, дипломатических и других. Я еду в Париж договариваться о том, чтобы наша армия, предпринимающая теперь громадные усилия, богатая людьми, не терпела бы отсутствия снарядов. Самый важный и безотлагательный вопрос – это вопрос тяжелой артиллерии. Генерал Алексеев каждый день требует тяжелых орудий, а у меня больше нет для него ни одной пушки, ни одного снаряда.
– Но 70 тяжелых орудий выгружены же в Архангельске?
– Это верно, но нам не хватает вагонов. Вы знаете, как мы бедны в этом отношении. Всё наше наступление, столь блестяще начатое, может благодаря этому быть погублено.
– Это очень серьезно. Но почему в вашем железнодорожном управлении так мало порядка и активности? Уже несколько месяцев, как Бьюкенен и я твердим об этом Сазонову, шлем ему ноту за нотой. Но мы не могли пока достигнуть чего-нибудь. Наши военные и морские атташе тоже хлопочут изо всех сил. Но тоже безуспешно. Подумайте, как ужасно, что Франция жертвует частью своего промышленного производства для снабжения вашей армии, а из-за беспорядка и инертности ваши войска не пользуются этим снаряжением! С тех пор как в Архангельске открылась навигация, туда привезено французскими судами семьдесят тяжелых орудий, полтора миллиона снарядов, шесть миллионов гранат, пятьдесят тысяч ружей. И всё это свалено на пристанях. Необходимо усилить движение на ваших железных дорогах. Триста вагонов в день – ведь это смешно. Меня уверяют, что при небольшом напряжении и упорядочении дела можно было бы легко удвоить их число.
– Я веду ожесточенную борьбу с железнодорожным ведомством, но меня слушаются немногим больше, чем вас… Это, впрочем, так важно, что нельзя с этим примириться. Поэтому я вас очень прошу еще раз поговорить с Сазоновым, попросить его представить ходатайство от вашего имени в Совет министров.
– Будьте во мне уверены, я с завтрашнего дня начну борьбу…
Четверг, 22 июня
Несколько дней тому назад великий князь Борис Владимирович ужинал вместе со своими обычными собутыльниками, а также с английским офицером, майором Торнхиллом.
Как обычно, великий князь слишком часто выпивал до дна свой бокал с шампанским. Когда он уже в достаточной степени разгорячился, он в полной мере проявил свою англофобию, унаследованную им от отца.
Повернувшись в сторону Торнхилла, он воскликнул:
– Англия ничего не делает для этой войны; она позволяет, чтобы ее союзников убивали. Уже в течение четырех месяцев французы несут колоссальные потери при Вердене, а вы даже не вылезаете из своих окопов. Мы, русские, давно бы уже были в Багдаде, если бы вы не умоляли нас не вводить туда наши войска, чтобы спасти вас от признания, что вы сами не способны вступить в Багдад.
Торнхилл холодно ответил:
– Это не соответствует действительности, ваше высочество! К тому же вы забываете о Дарданеллах.
– Дарданеллы?.. Это же сущий блеф!
Торнхилл подскочил с кресла:
– Блеф, который стоил нам 140 000 человек! О, нет! Это все же блеф! Во всяком случае, вы можете быть уверены, что как только с Германией будет подписан мир, мы начнем войну с вами!
Всеобщая суматоха. Великий князь уходит, хлопнув дверью.
Майор Торнхилл доложил об инциденте сэру Джорджу Бьюкенену. Не желая обращаться с жалобой непосредственно к императору, мой коллега передал официальную просьбу министру императорского двора, чтобы великому князю Борису было сделано внушение.
Но никакого внушения не было сделано. Борис Владимирович продолжал невозмутимо свою жизнь, наполненную удовольствиями и праздным времяпровождением.
Чем же он занимался со времени начала войны?
Ничем. Он якобы исполнял какие-то неопределенные приказы, совершал бесцельные инспекционные поездки, изредка дававшие ему возможность побывать на фронте, но это был лишь предлог для того, чтобы разнообразить круг своих удовольствий, разъезжая из Москвы в Киев, из Варшавы в Одессу, с Кавказа в Крым. Как же так получается, что этот тридцатисемилетний великий князь, полный сил и здоровья, отягощенный богатством и привилегиями, не принял никакого участия в сверхъестественных усилиях, в течение почти двух лет неуклонно прилагаемых русским народом, проявлявшим при этом необычайную выносливость, героизм и самопожертвование?
Вчера случайно я перелистывал страницы «Илиады», к которым обращаюсь довольно часто; моим глазам предстал отрывок из двенадцатой песни поэмы, в котором повествуется о том, как Сарпедон, сын Зевса, приехав из Ликии, чтобы помочь троянцам, вовлекает своего друга Главка в битву:
«Почему нас так сильно уважают в Ликии? – говорит Сарпедон своему другу. – Почему нам предоставляют лучшие места на празднествах? Почему на берегах Ксанфа мы владеем цветущими поместьями? Всё это потому, что нас всегда можно найти во главе ликийцев, когда вовсю разгорается битва; всё это потому, что каждый ликиец говорит себе: „Если наши владыки едят самую жирную овцу и пьют самые лучшие вина, то это делает их более смелыми и более сильными, когда они ведут нас на битву“».
Суббота, 24 июня
За последние дни я замечаю в политических кругах Петрограда странное настроение против аннексии Россией Константинополя.
Утверждают, что эта аннексия не только не разрешила бы восточного вопроса, но только осложнила бы его и затянула, так как ни Германия, ни Австрия, ни дунайские государства не согласятся оставить ключ от Черного моря в когтях у русского орла. Русским важно добиться свободного прохода через проливы, а для этого достаточно создания на обоих берегах нейтрального государства, находящегося под покровительством великих держав. Считают также, что слияние греческого патриархата с русской церковью повлекло бы за собой неразрешимые затруднения и было бы в тягость для русских православных. Наконец, с точки зрения внутренней политики и социального развития, считают, что Россия совершила бы большую неосторожность, допустив внедрение в свой организм турецко-византийского тлетворного начала.
Я считаю все эти соображения совершенно правильными. Но о чем же думали раньше?
Воскресенье, 25 июня
Нужно побывать в России, чтобы понять изречение Токвиля: «Демократия лишает деспотизм материального содержания».
По своей сущности демократия не обязательно должна быть либеральной. Не нарушая своих принципов, она может сочетать в себе все виды гнета политического, религиозного, социального. Но при демократическом строе деспотизм становится неуловимым, так как он распыляется по различным учреждениям; он не воплощается ни в каком одном лице, он вездесущ и в то же время его нет нигде; оттого он, как воздух, невидим, но удушлив, он как бы сливается с национальным климатом. Он нас раздражает, от него страдают, на него жалуются, но не на кого обрушиться. Люди обыкновенно привыкают к этому злу и подчиняются. Нельзя же сильно ненавидеть то, чего не видишь.
При самодержавии же, наоборот, деспотизм проявляется в самом, так сказать, сгущенном, массивном, самом конкретном виде. Деспотизм тут воплощается в одном человеке и вызывает величайшую ненависть.
Понедельник, 26 июня
Несколько месяцев назад я дал в своем дневнике описание портрета русской женщины, в основу которого было положено свидетельство самой женщины. Сейчас я дополню это описание, основанное уже на свидетельстве мужчины.