Четверг, 29 июня
Русская армия продвинулась в Галиции на 50 километров к югу от Днестра до Коломеи; она заходит еще дальше к северо-западу, продвигаясь к Станиславову.
За июнь взято в плен 217 000 человек, в том числе 4500 офицеров, кроме того, захвачено 230 орудий и 700 пулеметов.
Генерал Алексеев только что сообщил генералу Жоффру, что сейчас наиболее удобный момент для наступления Салоникской армии на болгар; это наступление принудило бы Румынию, наконец, открыто стать на сторону Антанты. Заключительные выводы обращения генерала Алексеева, по-моему, очень убедительны: «Вряд ли будут более благоприятные условия в дальнейшем для успеха наступления из Салоник. Русские войска пробили широкую брешь в австро-германской линии, а в Галиции мы вновь перешли к наступательной войне. Германия и Австрия стягивают сюда все свои свежие силы и, таким образом, ослабляют свой фронт на Балканах. Удар по Болгарии обезопасил бы тыл Румынии и был бы угрозой Будапешту. Для Румынии выступление является необходимым, выгодным и в то же время неизбежным».
Высшее английское командование отказывается вести в настоящее время наступление на болгар, считая его слишком опасным. Бриан настаивает в Лондоне на необходимости согласиться с мнением генерала Алексеева.
Пятница, 30 июня
Я говорил об императоре Вильгельме в беседе с великим князем Николаем Михайловичем, который ненавидит его всеми фибрами своей души и никогда не упускает случая насмехаться над ним… несмотря на то, что его племянница, дочь его сестры, великой княгини Анастасии Мекленбургской, замужем за кронпринцем. В распоряжении великого князя полный набор историй о комедиантстве, трусости и лицемерии кайзера. Поэтому я привел его в полный восторг, когда пополнил его коллекцию историческим случаем, точным повествованием о малоизвестных инцидентах, которыми был отмечен знаменитый визит яхты «Гамбург» в Танжер 31 марта 1905 года.
Как только я стал рассказывать, великий князь прервал меня:
– Вы говорите, 31 марта 1905 года?! Это же было через шестнадцать дней после нашей катастрофы при Мукдене! Вильгельм выбрал неплохой момент для своего фанфаронства!
– Лучшего момента он не мог бы выбрать. Франко-русский альянс был полностью парализован… Императорская яхта «Гамбург» бросила якорь у берегов Танжера в половине девятого утра, на час позже времени, согласованного с правителями дворца Макзен. Программа визита предусматривала, что император должен был высадиться на берег в семь тридцать утра и затем направиться в немецкую миссию, где его должны были приветствовать члены дипломатического корпуса и немецкой колонии в Танжере. После этого представитель султана должен был дать завтрак в честь кайзера в крепости Касба, чьи башни возвышались над городом. Венцом дневных празднеств должно было послужить подготовленное выступление губернаторских войск Марокко на Маршанской площади. Император должен был вернуться на яхту в пять часов дня… Однако неподалеку от того места, где яхта «Гамбург» бросила якорь, уже в течение более трех месяцев стоял французский крейсер «Дю Шайла». В соответствии с правилами морского этикета командир этого корабля, капитан Дебон, немедленно отправился на борт «Гамбурга», чтобы приветствовать императора. После дружеского приветствия император спросил капитана: «Вы хорошо знаете гавань Танжера?» – «Да, ваше величество; я стою здесь уже более трех месяцев». – «Я хочу, чтобы вы сказали мне честно, как моряк моряку: не опасно ли мне сойти на берег?» – «О нет, ваше величество; совсем нет! Вода в гавани еле колышется, зыби нет, и ветер совсем не сильный».
Император минуту молчал и затем с задумчивым видом стал говорить о технических морских проблемах; но неожиданно он повторил свой вопрос: «Вы действительно считаете, что мне не грозит опасность, когда я буду сходить на берег?»
Несколько удивленный этой настойчивостью, капитан Дебон решительным тоном ответил: «Нет ни малейшей опасности, ваше величество; гавань сегодня совершенно спокойная». – «А что будет с ней, когда я должен буду возвращаться на яхту в пять часов?» – «Ваше величество, я не берусь сказать, что будет через восемь часов, но я могу заверить вас, что у меня нет причины считать, что погода ухудшится».
Император поблагодарил капитана и отпустил его. Очень решительные ответы, которые он только что получил, должно быть, убедили его, что было бы лучше сразу же отправиться на берег и, если будет необходимо, вернуться на яхту пораньше, в случае ухудшения погоды на море. Но он потерял еще два с половиной часа, отдавая противоречивые приказы и продолжая проявлять нерешительность. В конце концов сошел на берег без четверти двенадцать.
На портовой набережной рота марокканских солдат под командованием французского офицера выстроилась в почетном карауле. Перед этими солдатами стоял небезызвестный каид (губернатор) Маклин, бывший английский дезертир, ставший нашим большим врагом. Не дожидаясь окончания процедуры церемониальных поклонов и любезностей, император поспешил оседлать лошадь, чтобы отправиться в немецкую миссию; он выглядел очень встревоженным, лицо приняло желтый оттенок.
Когда он взбирался по крутой улице, пересекавшей город, несколько горланов, присоединившихся к его эскорту, стали кричать «ура». Наклонившись к каиду Маклину, шествовавшему у головы его лошади, Вильгельм II выпалил: «Заставьте замолчать этих людей! Мои нервы на пределе!»
В немецкой миссии он произнес помпезную краткую речь, в которой торжественно объявил о решимости сохранять права и интересы Германии в свободном Марокко.
Когда он вышел из миссии, все заметили, как сильно изменилось выражение его лица. В то же время бросилось в глаза странное возбуждение в рядах его эскорта. Офицеры забегали во всех направлениях, каид Маклин поменял позицию своего войска и выслал вперед гонцов. Изумление было всеобщим, когда стало известно, что император не будет присутствовать ни на завтраке в крепости Касба, ни на выступлении войск на Маршанской площади. В траурном молчании вся процессия поспешила в порт. Вильгельм II тут же отправился на борт яхты, и через час яхта «Гамбург» покинула гавань Танжера.
Даже еще до того, как я закончил свой рассказ, великий князь Николай разразился хохотом. И затем, с озорными искорками в глазах, он громовым голосом позволил себе высказаться:
– Я не слышал об этих подробностях. Но насколько же они правдивы! В них весь Вильгельм… Я так хорошо его вижу, моего славного Гогенцоллерна! Какой трус! Какой низкий фигляр!.. Я всегда говорил: он всего лишь воображала. И скорее трус, чем фанфарон!.. Совершенно очевидно, что он не хотел сходить на берег и вымаливал предлог у капитана вашего крейсера, чтобы не покидать яхты. В самый ответственный момент свершения своего грандиозного подвига он испугался, как тот актер, у которого сдали нервы перед выходом на сцену. И в конце всего приключения он поспешил обратно на борт яхты! Ну что за плоская острота! Вы можете себе представить что-либо более гротескное и более жалкое? Если бы он не родился у подножья трона, у него не было бы соперника в качестве клоуна на ярмарке!..
Суббота, 1 июля
В Галиции русские заняли Коломею и преследуют австро-германцев по направлению к Станиславову. В Буковине они закрепляют свои успехи.
С 4 июня армия генерала Брусилова захватила в плен 217 000 человек.
Во Франции начинается большое англо-французское наступление на Сомме.
Воскресенье, 2 июля
Мое недавнее вмешательство по поводу Архангельской железной дороги дало некоторые результаты. Сазонов мне сказал, что по особому распоряжению императора число вагонов будет увеличено в сутки с 300 до 450, а вскоре и до 500.
Брэтиану продолжает уверять в Париже, что он не может принять окончательного решения по причине противодействия со стороны России, и на меня сыплется одна нетерпеливая телеграмма за другой. С целью прекращения двусмысленной игры румынского правительства генерал Алексеев сообщил ему следующее: «Сейчас наступило наиболее подходящее время для выступления Румынии, и это единственный момент, когда вмешательство Румынии могло бы интересовать Россию».
Я говорю об этом с Диаманди, который у меня завтракал.
– Промедления Брэтиану, – говорю я, – страшная ошибка. Я прекрасно понимаю, что он не хочет войны и стремится избежать ее, это вполне понятно – война всегда рискованная вещь. Но раз, по вашим заявлениям и согласно его заявлениям, он желает войны, раз он заранее уже назначил себе долю в добыче, раз он настолько втянулся в политику национальных требований, то как же он не видит, что стратегически сейчас настало время для выступления Румынии! Русские усиленно наступают, австро-германцы еще оглушены поражением, итальянцы оправились и уверенно сражаются, англичане и французы изо всех сил нажимают на Сомме. Чего же еще нужно Брэтиану? Разве он не знает, что на войне нужно пользоваться подходящим моментом?
– Лично я с вами вполне согласен. Но я уверен, что и у Брэтиану есть веские причины откладывать окончательное решение. Подумайте, ведь он ставит на карту существование Румынии!
Понедельник, 3 июля
Русские парламентарии, ездившие на совещание с французскими, английскими и итальянскими, только что вернулись в Петроград. Сегодня они отчитывались о своей работе в Государственном совете и в Государственной думе. Даже сквозь условные выражения их докладов видно глубокое восхищение перед военной доблестью союзников, в особенности французов.
Я был сегодня с Бьюкененом и Карлотти на заседаниях в Мариинском и в Таврическом дворцах. Нас приветствовали очень горячо.
Я беседовал с некоторыми членами Государственного совета и Государственной думы: с Гурко, князем Лобановым-Ростовским, с Шебеко, Велепольским, Милюковым, Шингаревым и др., они все в различной форме высказывают одну и ту же мысль: «Мы здесь хорошо понимаем, что такое война».
Вторник, 4 июля
Я завтракал сегодня у итальянского посла. Там были председатель Государственной думы Родзянко, член Государственного совета граф Сигизмунд Велепольский и два депутата-кадета, Милюков и Шингарев.